Пять раз, когда Джон увидел смерть (и один, когда не увидел)

Это произошло в прекрасный июльский день. Солнце горело высоко в небе, сладкий летний ветер шептал через деревья, и Джон Ватсон праздновал свой двенадцатый день рождения. С липкими от мороженого пальцами и широкой кривой улыбкой он шагал вниз по тротуару, тянув маленькую Гарриет позади него в красный фургон. - Джонни, быстрее! - Гарриет ударяет своей маленькой ручкой по стенке вагона. Джон услужливо добавляет темп. Его вечеринка начнется через час, и он отчаянно жаждет не опоздать. - Тихо тут, - сказал он добродушно. - Мы можем уйти, пока близко к дому. Гарриет собиралась что-то сказать, но ее голосок свернулся вокруг слога следующего слова, когда громкий скрип и звук грохота взорвался через тихий район. Машина, шатаясь, набирала скорость вниз по улице намного быстрее, нежели она должна в спальном районе, сметая формы и облака выхлопных газов на своем пути. Джон перестал улыбаться. Что-то в воздухе изменилось, что-то не так... Момент, когда Гарри начала кричать; один бесконечный, ужасный крик, что затягивается на целую вечность, прежде чем Джон наконец-то встряхивает тревогу и начинает бежать по улице. Когда он преодолел расстояние между собой и вещью, то заметил, что это была вовсе не вещь - это был человек. Мальчик. И ох... в крови. Кровь. Cердце Джона заикается, падает в пятки и полощется как рыба, только что вытянутая из воды, и потом перестает биться совсем на секунду. - Стой! - рычит он, поворачиваясь в сторону убегающего автомобиля. Он слышит скрипучий звук шин, когда они едут, не обращая внимания на разрушения, которые они устроили. Мальчик совсем маленький, может быть старше на год Гарри. У него чистые, кристально голубые глаза, его волосы черные и кудрявые, а лицом напоминал херувима. В любой другой обстановке он был бы прекрасным ребенком, но сейчас было так много крови, кусков мяса и костей, что Джону пришлось прикусить кулак, дабы сдержать крик. Среди беспорядка есть торчащие кости. В свете солнца второй половины дня они выглядели белыми, как зубы. Мальчик был в сознании, но Джон подумал, что нет, потому что боль запечатлилась так ясно в его молодых, невинных чертах, заставляя сердце Джона содрогнуться. Без его желания, солёная вода в уголках глаз начала собираться и катиться по его щекам. Слёзы скатывались по его губам, приземляясь на лоб маленького мальчика. В конце концов, слезы и сопли сделали беспорядок на его лице, но это зашло так далеко, что он даже не потрудился вытереть что-либо. Им нужен доктор! Доктора помогают людям, они делают вещи лучше! Где бы он мог найти его? Гарри все еще была в фургоне, на расстоянии от него, раскачиваясь взад и вперед обхватив руками уши. Она громко гудит и сжимает закрытые глаза, потому что это то, что ей говорил делать Джон, когда что-то идет немного не хорошо. Джону хотелось сделать также. Они должны рассказать кому-то. Им нужна помощь. Джон отворачивается от тела и возвращается к Гарри. Кончики его пальцев больно хватают ее маленькое плечо. - Гарри! - он кричит так, что она слышит его через руки. - Гарри, мне нужно, чтобы ты сделала для меня кое-что, хорошо? Мне нужно, чтобы ты побежала вниз по улице и стучала в каждую дверь, пока кто-то не ответит тебе и потом ты должна будешь им рассказать, что произошло, ладно? Можешь сделать это для меня? Ее зеленые стеклянные глаза были широкими и чрезмерно яркими из-за слез, чем напоминали Джону разрушенное море стекла. Она кивает головой и медленно убирает руки от ушей. - Хорошо, Джонни. Она спотыкается выходя из вагона и бежит вниз по тротуару, ее розовое платье развевается вокруг нее, как лепестки. Прости, Гарри. Прости, что это произошло. Маленький мальчик трудно хрип, кровь капала из раны в его боку и стекала по его ребрам, как сироп. Руки Джона хватали его тело, как беспокоящаяся птица, пальцы бесполезно крутились и скручивались над его трепетным телом. - Я не врач. Я не знаю, что нужно делать. Я не знаю... Где все? Район не был тихо-мирным, это была злонамеренная тишина. У вселенной есть власть, чтобы помочь им, но вместо этого она откинулась в своем кресле, скрестив руки, делая вид, что смотрит на стену или потолок, полностью игнорируя умирающего ребенка, рыдающую девушку и, пожимая плечами, бесполезного мальчишку, который не был доктором. Где фельдшеры, пожарники, полиция, боги... Школьный учитель должен быть здесь. Но... но это воскресенье, помнишь? Все идут на дневную службу, а некоторые даже могут остаться до вечерней. Он даже не был близко к дому - он был за тридевять земель. Никого тут. Никто не мог помочь ему. Джон не знал, что может сделать, потому он взял руки мальчика и держит их так плотно, что может чувствовать, как кисти пальцев трутся друг об друга. Он начал говорить что-то, длинный бессмысленный гул, что может выглядел бы утешительно, если бы он не рыдал навзрыд. - Прости, с тобой все хорошо, ты в порядке, кто-то придет скоро, не беспокойся, просто продолжай дышать, ты в порядке, пожалуйста, будь в порядке, пожалуйста... Мальчик задыхался и кусал свои кровавые губы в попытке сдержать крик. Ум Джона мерцает над всеми возможными утешительными вещами, которые он может сделать, решая, наконец-то, гладя убрать волосы из его лба продолжая посылать поток умиротворения. Ярко-синее послеобеденное небо тускнеет до сумрачно розовых и глубоко фиолетовых тонов и Джон чувствует, как каждая секунда делает его на один год старше. Теперь ему не двенадцать, ему лет сто. Где ты, Гарри? После того, что казалось ему десятилетиями, мальчик перестает дрожать и хрипеть. Его веки дрожат, его пальцы дергаются, как хвост крысы, пойманной в ловушке, отчаянно держась за нить жизнь, так сильно, насколько это возможно и трепет в груди все еще продолжается. В течении трех секунд, Джон позволяет себе поверить, что это значит, что ему станет лучше, он исцеляется каким-то чудесным образом. Но когда три секунды проходят, он понимает, что это больше не мальчик - это тело. Джон садится на корточки и смотрит в небо. Он представляет, как видит душу мальчика, которая свернувшись, поднимается вверх прочь от земли, как усики дыма, на полотне темно-лазурной ночи. Позже, Джон завернутый в одеяло (от шока, как ему сказали), когда один из фельдшеров наклоняется и говорит ему: - Это не твоя вина, сынок. Ты не мог ничем ему помочь. - Если бы я был врачом, я бы мог ему помочь, - мужественно отвечает Джон. Одной ночью, на его двенадцатый день рождение, Джон, смотря в потолок, решает, что больше никогда не будет просто сидеть и смотреть, испуганный, некомпетентный и бесполезный, когда кто-то пострадал. Никогда больше он не позволит ускользнуть жизни сквозь пальцы, как песчинки. Он засыпает и мечтает об исцелении: помогать, лечить и защищать.

***

На тринадцатый день рождение Джон попросил стетоскоп.