Играя жизнью

Сознание, в который раз за ночь и утро, настойчиво и живо затрепетало на затворках разума, снова заставляя ученицу вернуться в реальность и отпустить тот сон, что снился ей. Девушка крайне не хотела просыпаться и существовать в этом таком эгоистичном и циничном мире, мечтала исчезнуть, сбежать куда-нибудь в никуда, чтобы никто не смог найти и вновь причинить боль, что рушила её изнутри. Виски непривычно сильно ломило болью, что обхватила большую часть тела брюнетки, как будто пытаясь найти уцелевшие осколки её стойкости и непокорности, чтобы навсегда разбить их. В душе стремительно быстро разливалось жгучее чувство пустоты, что заставило Викторию вмиг помрачнеть ещё больше. Больше всего Кузнецову устрашало то, что она потеряла тот единственный такой нужный ей шанс, который ей представился, который давал ей новых сил на то, чтобы не сойти с ума, чтобы попытаться продержаться на поле боя ещё несколько мгновений, чтобы неприятный и слишком большой ком в горле давал дышать, и маловероятно, что после этого найдётся ещё возможность сбежать отсюда. Стараясь заверить себя, что у Авдеева не закончиться фантазия, и он найдёт способ вытащить отсюда Вику, зеленоглазая пыталась отогнать эти мрачные мысли, которые больше напоминали голодных собак, а разум девушки походил на единственный кусок мяса – лакомство для этих животных. Разлепив глаза, брюнетка опешила, ибо изолятор показался не похожим на тот, в котором раньше находилась девушка. Теперь он был намного беднее обставлен: вместо привычной мебели – шкафа, столика, тумбочки – здесь красовались какие-то врачебные инструменты, при их виде, ученице сразу расхотелось знать, как они работают. Стены были привычно серые, и было намного холодней. Неожиданно дверь в новую опочивальню Виктории открыли, и на пороге оказался тот, которого здесь совершенно не ждали, и видеть, в принципе, тоже не хотели. У Кузнецовой спёрло дыхание, зверски сильно задрожали колени, похолодели пальцы. Такое состояние можно назвать паническим из-за беспросветного страха, что так быстро охватил не только рассудок и тело, заставляя дрожать. Бывший директор подошёл к брюнетке и рывком поднял с кровати, тут же впечатав в стену с размаху, не давая одуматься. Резкая и более сильная боль, что намного мучительней сковывала голову, вновь воцарилась с новой силой, не давая сконцентрироваться и подняться на ноги. Лёжа на полу и ощущая эти спазмы той стороной головы, которой так нещадно припечатали к холодной стене, Виктория пыталась унять страх и стереть с щёк моментально выступившие слёзы, стараясь понять, какая боль сильней: внутренняя или наружная. - Из-за тебя, малолетней стервы, - больно схватив зеленоглазую за волосы, давая понять, что внутри ломит гораздо меньше, чем снаружи, выплюнул Пётр, - мой сын лежит и практически не подаёт признаков жизни. После этого лоб девушки соприкоснулся в очень сильном ударе с полом, вызывая чёрные круги перед глазами и новый поток слёз, катившимся по щёкам, заставляя их неприятно покалывать и гореть. Страх возрастал с каждой секундой и брюнетка начала мысленно молиться, чтобы это поскорее закончилось, чтобы он отцепился и заставил дальше сковываться от причинённой разными людьми боли, которая была гораздо действенней, чем его яростные удары, но он старался сдерживать себя, чтобы окончательно не убить Кузнецову, и это было невозможно заметить, иначе этот удар был бы последним в её жизни. - Я не понимаю… Он даже не ваш сын … Он в больнице не из-за меня, а из-за убитой Вадимом Лизы … - связывая слова в более-менее понятные короткие фразы, потому что только на такое была способна, промямлила Вика. Но надо быть слишком наивной, чтобы надеяться, что он поверит. Поверит словам девушки, которая ранее любила его сына. Стечение обстоятельств противоречило всем словам Кузнецовой, и она это понимала, но ничего не могла сделать. Неприятный звук, возникший моментально в её голове, не позволил расслышать то, что говорил или же кричал Пётр, и то, что в изолятор вошёл кто-то ещё. Судя по знакомым кроссовкам благочестивый и вечно правильный физрук соизволил, наконец, появиться вовремя и остановить озверевшего Морозова-старшего. Дальше, по-видимому, бывший директор, стараясь держаться адекватно и пытаясь не выместить свою злость на физруке, как минутой ранее вымещал на Кузнецовой, чтобы самому не получить парочку свежих и приветливых пиздюлей, которых, судя по выражению лица Уварова, мог получить немало, сам получил по лицу за такую вольность в своих, можно сказать, практически необдуманных действиях и посчитал нужным немедленно удалиться из опочивальни практически до смерти избитой ученицы, развалившейся на полу и корчившейся в судорогах боли. Вадим поднял Кузнецову на руки и решил отнести к врачу, чтобы тот хотя бы обработал кровоточащие раны и налепил пластырь или что-нибудь ещё. Нет, ему ни в коем случае не было жалко еле дышащую ученицу, он бы не позволил себе её жалеть, ибо это могло объяснить их дважды повторившейся акт самым неутешительным выводом для них обоих, который Уваров пытался игнорировать всеми своими силами, запихивая его в самый дальний уголок своего разума, к тому же она фактически предала его, решив сбежать и даже похитила его пистолет. Физрук предпочёл терпеливо подождать в пока ещё пустом коридоре, чтобы немного успокоить взбудораженные нервы, ибо Пётр Морозов его просто до невозможного бесит, причём очень и очень сильно. Вздохнув и выдохнув через рот уже раз триста, Вадим уже хотел отправиться обратно в школу, но внезапно вышедший врач с планшеткой, к которой было прикреплено пару листов, которые он перелистывал и внимательно рассматривал, обделяя каждую строчку пристальным вниманием, остановил его. - У меня для вас две новости: и обе плохие. С какой прикажите начать? – вопросительно изогнув бровь, спросил доктор, вглядываясь в глаза физрука, который начал нервничать.