Alone

Нетвёрдым шагом Мила подошла к господину Суховскому. Ничего не изменилось. Та же ровная спина, тот же холодный взгляд черных глаз. Он кивнул ей, приветствуя. — Здравствуйте, госпожа Рудик. Надеюсь, у Вас все в порядке? От этих слов неприятно заныло в грудной клетке. В порядке? В порядке, блин? Конечно, в порядке, захотелось заорать ему в лицо. Или прошептать. Или просто вцепиться ему в горло от этого простого „Все в порядке?“. Когда внутри волна жгучей боли. Зато порядок, блин, порядок. Конечно, у нее все в порядке. Лучше не бывает. Захотелось вдруг, чтобы он оказался на ее месте. Интересно, чтобы он сделал. Так же стоял бы перед ней, невозмутимо глядя в ее глаза, когда внутри рождалось что-то горячее, опаляя внутренности и достигая самого сердца. Но она лишь сдержанно кивнула, натягивая мнимую улыбку и мысленно вручая себе „Оскар“. Молодец, Мила. А ведь вы даже еще не заговорили о причи… — Хорошо. Вчера Владыка Велемир прислал мне письмо с просьбой пустить Ваш в наш фамильный склеп. Что ж, думаю, … Она пропускала его слова мимо ушей, которые эхом отзывались у нее в голове. Такой загруженной мыслями и такой пустой одновременно. Смотрела на его тонкие пальцы, стискивающие трость, на легкий плащ из богатой черной ткани, застегнутый по самое горло. Как он не душит его? Еще раз холодно взглянула в его глаза и успела уловить последние его слова. — …Вас проведу. Мила кивнула, снова не произнеся ни слова. Ей казалось, что она просто не сможет. Казалось, стоит ей открыть рот и попытаться выдавить хоть что-то из себя, как дрожащий и охрипший голос выдаст ее с головой. Правильно, будь сильной. Пусть остальные верят. Она просто не смогла бы сказать хоть слово этому человеку, размеренного шагающего рядом с ней. Она не сможет вести с ним разговор после… после их последней встречи. Не сможет и не захочет. Мила шла, обхватив себя руками и тупо смотрела на мокрую брусчатку под ее ногами. Ее кеды хлюпали по редким лужам, но она не обращала на это никакого внимания и даже не пыталась обойти хоть одну их них. Ее голова была пуста и гудела, словно улей, только вот пчел в нем не было. Только одно слово билось в ее голове. "Гарик, Гарик, Гарик. "Она просто трусила. "Гарика можно вернуть." "Тело умерло, а вот душа." "Если будет звать, не отзывайся…!" Легко сказать „Не отзывайся“. Да ей казалось, стоит лишь ей услышать его голос, как она забьет на все и просто ответит ему. Но ей так не хотелось думать о последствиях. Мила ощущала какой-то ком в горле, хотя глаза были сухие. Странно, что она не плачет. Просто было пусто. А еще были глаза Нила, осуждающие, разочарованные, следящие за ней каждую секунду. Мила пыталась согнать этот образ из головы, который который сейчас накрепко засел в ее подсознании, и уверяла себя, что все делает правильно. Правильно? Правильно?! Нет. Неправильно. Совсем-совсем неправильно. Что не дает ему права знать? Но все-равно все по-честному получается. Он же ведь ей не рассказывает… От своих мыслей Милу оторвало легкое покашливание. Они стояли на краю леса.Слева выстроились клены, дубы и редкий кустарники шиповника. Стволы деревьев тянулись свечками к небу, а между ними гулял едва ощутимый, но прохладный ветер. Он словно шептал что-то и, казалось, даже различались какие-то слова. Они шли по узкой тропинке, такой узкой, что мог поместиться лишь один человек. Мила мягко ступала по влажной, еще не полностью высохшей от недавнего дождя земляной дорожке. Господин Суховский шел перед ней, заставив девушку уставиться на его ровную спину. Ветер порхал над землей, шурша опавшими листьями и слегка развивая кудри Рудик, будто играясь. Отвлекала только одно — глухое, но ритмичное постукивание трости по сырой земле. Милу так начал раздражать этот звук, что ей казалось, будто господин Суховский стучит этой гребанной тростью по ее голове. Справа от них расположились кладбища. В том-то и дело, что это было не одно большое кладбище, как Троллинбургское, а множество отдельных, небольших кладбищ. "Город мертвецов" — про себя подумала Мила. Ей стало жутко. Почему-то вспомнилось ее первое и, как она надеялась, последнее посещение этого места. Когда Миле было шесть лет, бабушка взяла ее на похорон какой-то своей двоюродной тетки. Степаныч тогда не поехал из-за перелома ноги, что уже могло радовать. Мила помнила серые плиты и каменные кресты над ними. Надписи на могильных камнях, которые уже наполовину стер ветер. Черные заборчики с острыми шпилями и облупившейся краской. А еще цветы. Яркие, полу-увядшие или искусственные. Их было так много. И, ей казалось, так неправильно. Глаза резал этот контраст: больших безмолвных глыб камня и этой яркой частички природы. Просто неестественно. Как и сейчас. Мила вновь и вновь рассматривала цветы, покоившиеся на холодных камнях. Маргаритки, астры, ромашки, лилии… Белые, синие, красные, желтые… Мила только сейчас заметила, что каждое кладбище ограждено особенным забором и имеет небольшие таблички на нем. Сразу было видно, что в эти склепы было вложено немало состояния. Витиеватые орнаменты заборов, резные арки, удивительные скульптуры… Каждое кладбище было особенным и не похожим на другие. — Ну, вот мы и пришли, — вдруг раздался голос господина Суховского. Мила заметила, что он был немного осипшим. — Надеюсь, Вы сами найдете то, что Вам нужно, или мне провести? — Сама, — и это были первые слова за это долгое время. Какие же усилия воли ей понадобились, чтобы их произнести. Мила удивилась тому, насколько спокойно они звучали. Господин Суховский коротко кивнул, снова окинул взгляд Милу и, развернувшись, быстро пошел прочь. Девушка глотнула и пару секунд наблюдала за ровной спиной в черном плаще. А потом перевела взгляд на черные резные ворота, сделанные в форме арки. На ватных ногах подошла и легко прикоснулась к холодному металлу, окрашенному в черный свет. Ворота тихо скрипнули и отворились. Мила сделала шаг и переступила границы.

***

Он смотрел на нее. Смотрел из изображения на безмолвном надгробии. Не было никаких скульптур или пафосных фраз. Лишь только белая мраморная плита и такой же надгробие, на котором была дата смерти, фотография и фраза Гарика: "Я хочу стать сильным, чтобы уметь защищать тех, кто мне дорог." Мила почувствовала, как горячие слезы собираются в уголках глаз. Быстро-быстро захлопала ресницами, пытаясь смахнуть эти сейчас-никому-не-нужные-слезы, от чего те стали влажными. Она просто смотрела в его глаза и понимала, что внутри снова что-то обрывается. Ломает, крушит, уничтожает ее изнутри, как никогда прежде. Не выдержав, она опустилась на колени перед мраморной могилой. Его глаза теперь были на уровне ее глаз, и можно было даже представить, что он сидит рядом, живой. Но Мила лишь горько усмехнулась своим детским таким мыслям. Фотография лишь немного поблекла за последние четыре года. Магия-магией, но солнце и дожди делают свое дело. Медленно, но настойчиво стирая какие-либо краски. Он смотрел на нее синими бездонными глазами, черные волосы стояли торчком, на лице играла веселая, задорная улыбка. Фотография была настолько реалистичной, что, казалось, мальчишка, изображенный на ней, сейчас рассмеется, как настоящий. Но это были всего лишь догадки разума. Мила сидела, упираясь коленями в холодный мрамор, и глотала обжигающие слезы. Они просто ручейками текли из глаз, и Мила даже не утруждала себя заставить остановиться. Она здесь одна, никто не видит, как тушь черными ровными змейками расползается по щекам, не слышит, как горько она плачет сейчас, у его могилы. Ей так хотелось сейчас побыть такой хрупкой, позволить себе выплакаться, чтоб никто-никто не видел, как тогда, около Руин Харакса, сидя на холодном камне. Наконец она успокоилась и перестала всхлипывать. Вытерев глаза краем толстовки, она вновь посмотрела на фотографию Гарика. На такого веселого, солнечного Гарика, пытаясь его вспомнить именно таким. И, начало получаться! Воспоминания, одно за другим, начали приходить. Из неоткуда. Такие яркие, красочные, будто снимки из фотоальбома, они мелькали у Милы в голове, заставляя ее вновь и вновь переживать те чувства. Начиная с того, как они с Гариком впервые переговариваются в Черной Кухне, куда впервые группу меченосцев привел их куратор и где он защитил Милу от наездок Лютова, до самой последней их встречи. Ох, нет, Мила, нет, только хорошие воспоминания. Вот он предложил ей отпраздновать окончание года, смущенно улыбаясь… Вот им говорят, что им предстоит вместе участвовать в испытаниях… Вот они в кабинете, где Гарик наконец заставил поверить ее в то, что он не "василиск"… Вот они уже вместе смеются в "Слепой курице" над его очередной шуткой. Это было как раз за два месяца перед первым испытанием, тогда она как раз поняла, что он действительно ее друг, и она не сможет отвернуться от него… Вот очередная тренировка, где он ее в первый раз поцеловал… … … Вот… Воспоминания накатывали с новой силой, оглушали, охватывали с головой. У Милы было такое чувство, будто она нырнула в глубокий-глубокий бассейн, и видит мерцающий свет, там, наверху. Пытается вынырнуть, но все больше и больше воды набирается в легкие. Дышать. Дыши, Мила, дыши. Ее трясло, и она плакала. Фотография Гарика прямо перед ее глазами оживала, и он улыбался ей. Миле даже казалось, что она слышит его голос. Она плакала и улыбалась одновременно. Голова вдруг стала такой тяжелой-тяжелой, и она легла на холодный мрамор так, что б видеть его лицо. Гарик улыбался ей, теперь она точно это видела. Его глаза, улыбка, смех, даже голос, все, казалось, ожило у нее в голове. Она смеялась, полулежа на холодном камне, и думала. "Он жив, точно жив", - пронеслось в голове. "Ведь не могут же фотографии разговаривать". Эйфория, вот как это называется. Вдруг Мила услышала голос. Он разносился по всей голове, такой теплый и такой родной, давно забытый. Мысли опустели. Остался только тихий голос. Девушка закрыла глаза. "— Мила, Милочка, Миииила..."— звал голос. Рудик молчала. " — Милусь, Милаааа, помоги же мне..."— настойчиво звал Гарик. Мила не могла ответить. Слезы катились по щекам, а на лице расползлась полуулыбка. „Он жив“. Она помнила запрет Владыки, и еле сдерживалась, чтоб не ответить на умоляющий голос. " — Милаааа, ты мне нужна..." — Гарик, — тихо сорвалось с губ.