В тихом омуте ангелы водятся

      — А я сказал, иди ты нахуй, Дуб, со своим приличием! Репетиции не будет, значит, я сваливаю! — голос раздраженного гитариста был слышен по всей студии. — Какого ляда я должен тут сидеть? Вот объясни мне хоть по-русски, хоть по-албански. Какого лешего лохматого я тут не видел? Глотку малолетки и у меня под окнами каждый вечер дерут, гонять не успеваю. Что в этом конкретном такого ахового?       — В этом конкретном аховое то, что он новый вокалист Арии. В той самой группе, в которой ты играешь. И играть будешь, как бы нервы мои на кулак свой пудовый не наматывал, — Виталик был предельно вежлив, а означать это могло только одно — коллега заколебал его по самое «не могу». До той стадии, когда уже и не обматеришь по-дружески. — А на лешего мохнатого ты сам сейчас больше похож. Хоть побрился бы, что ли? И закусывать начал.       — Повторюсь! Иди на хуй. Достал своими учениями! Куда мне, бля, бриться? Вы с Холстом и так узнаете, а больше не для кого! Вон с кофра концертной гитары пыль лопатой сгребать можно. И дальше будет не лучше. Я с чудом этим выходить на сцену не буду! Ты где его вообще откопал? На школьном утреннике, в гардеробе затюканного из-под чужих курток выудил?       Виталик рухнул на диван и обессилено опустил голову на руки. Эти идиомы были бы до колик смешны, если б не было так грустно. Серега — прекрасный человек, отличный, верный друг и восхитительный гитарист. Дуб искренне любил этого своенравного чертяку. Да и не он один. За девять лет среди поклонников Арии сформировалась целая армия ярых фанатов Попова. Он хорош. Очень хорош. Всегда улыбчивый, до боли простой, с радостью идет на контакт. Но сейчас Дубинина отчаянно одолевало ощущение дежавю. Эта сука гитарная вздыбилась, как раненый зверь, и уже несколько месяцев срывается, как баба беременная — по поводу и без такового. Не принимает он, видите ли, смены вокалиста. Не нравится ему никто из претендентов. Раздражают, бесят, выводят из себя, доводят до греха они его! Да сам он уже выбесил даже флегматичного Удалова. Его дом даже вороны, наверное, за километр облетают, такой черной тучей ходит Прист.       Худо-бедно поддерживать работу в студии все-таки удавалось. Все равно обсуждали претендентов, да и придирчивость Попова была, в общем, не лишней — все-таки дельные советы он высказывал. Тем не менее удавалось репетировать хоть старые вещи, чтоб не закостенеть. Все-таки были моменты и отдыха всей группой разом, и человеческого общения. Жить можно было, скрипя зубами, но можно. Можно, но недолго. Как только имя нового вокалиста было объявлено, второй гитарист сорвался окончательно и ушел во все тяжкие. Даже Дуб готов был стоять с блокнотиком и записывать за разъяренным Сергеем новые маты, когда Холстинин сообщил тому решение группы. Как вообще аппаратура с пультами, да и само здание уцелели — загадка по сей день.       Тогда у Виталика мелькнула только одна мысль: «Вулкан-вулкан, вулкан молчит, Внутри него огонь кипит. Вулкан-вулкан - он весь огонь! И лучше ты его не тронь... Ох, Мишенька, как бы пророческой эта песня тебе не оказалась. Не даст тебе этот вулкан жизни. Ой, не даст.»       Кто что напророчил, не ясно. Но и слова песни, и мысли басиста уже начали сбываться. Дубинин все еще сидел, олицетворяя всю обреченность мира, Холстинин замер с Фэндером в руках и улетел куда-то далеко вслед своим мыслям, Удалов сидел за барабанами и старательно натирал тарелки, словно это самое важное в жизни, а Прист по-прежнему бранился на чем свет стоит, подтягивая струны своей студийной гитары. Никто не изменил положения в пространстве, а где-то на первом этаже жертва этого самого пророчества переступила порог.       — Достал! Сил моих на тебя нет больше! Бля! Заебал ты, ведешь себя как стерва. Делай, что хочешь! Раз пережил и сейчас не сдохну! — нервы басиста сдали окончательно.       — Ты и мне на дверь указываешь? — Dean бережно отправлен в стойку, желваки так и заходили от напряжения. — Я ж уйду.       — Ага! Уходи! Только телевизор сперва из окна выбрось, чтоб все глупости повторить.       Попов сорвался с места и ринулся к выходу.       — Был бы, выбросил бы. Но у тебя ж ни хера нет! Ни телевизора, ни даже…       — Здравствуйте! — радостный голос прервал Сергея на полуслове. — Ой! — все, что сумел выдавить из себя Житняков, столкнувшись с взъерошенным, мечущим черные молнии из глаз гитаристом буквально нос к носу.       — Ни даже вокалиста, — таки закончил фразу Сергей.       Перед ним стояло и дрожало златовласое чудо, хлопая пушистыми ресницами, обрамлявшими голубые глаза. Чудо смотрело на него, словно впервые видело человека — вот-вот либо в обморок хлопнется, либо убежит так, что пятки засверкают.       — Да пошли вы все! — повторно изрек свои намерения Прист и отодвинул новоявленного вокалиста с дороги.       — Иди, иди! Никто не держит! Санитары по тебе плачут, психопат ты гребаный! — в спину процедил Дуб.       — Никто никуда не идет. И не выходит. А все вышедшие из себя возвращаются обратно. Устроили мне тут детский сад! — Холст вовремя вернулся из небытия, в котором пребывал все это время. — Добро пожаловать, Миша. На этих двоих не обращай внимание. Это они так шутят. Ведь шутят же? — вопросительный взгляд прозрачных глаз.       Дружный кивок двух музыкантов, еще минуту назад пытавшихся впиться друг другу в глотки, послужил ему ответом.       — Вот видишь. Все в порядке.       — Здравствуйте! — повторил Миша.       — У него что, пластинку заело? — буркнул себе под нос Прист, но тут же кашлянул, дабы не обратить на себя лишний раз внимание Владимира. Разборки с Холстом это тебе не перебранка с Виталиком.       Серега все еще был раздражен, его все еще колотили злость и обида, а реальный мир застилала алая пелена гнева на коллег и всю вселенную разом. Поэтому робко протянутую руку он заметил только после толчка Макса в бок.       — Михаил… Ой… Миша. Просто Миша, — растерянная улыбка судорожно сводила молодое лицо и бесила Сергея до глубины души. — А Вы Попов Сергей Сергеевич. Я вас знаю. Но не думал…       — А я Серега. Прист, если угодно, — он все же пожал неожиданно сильную руку юного вокалиста. — И у меня сегодня выходной.       Дверь закрылась за плечистым гитаристом, дорога которого лежала к винно-водочному магазину.

***

      — Привет! — непривычно робкий голос бойкого птица тихонько звучал в трубке. — Злюка! Не молчи.       — Чего тебе, Арти? Вечер, я устал… И вообще, спать хочу, — ну, может Серега и правда хотел спать. Этого мы узнать не можем, но в данный конкретный момент он замер с зависшей над стаканом бутылкой.       — Серег! Ну не куксись!       — А ты не канючь. Чего надо?       — Бука ты. Вот ты кто! А я соскучился. Я, может, приехать хочу.       — Под левым или правым боком Мавра ты скучал по мне? — взгляд черных глаз упал на запотевшую бутылку и баночку банальных бычков в томате, — Не надо никуда ехать, Арти. Я спать ложусь. И вообще у нас новый вокалист.       — Ага! Знаю я тебя! С бутылкой в обнимку укладываешься. Не надо так, Сереж. Я ж не по своей воле, — новость о вокалисте Артур пропустил мимо ушей. Да хоть сводный хор российской армии пригласили, ему было откровенно плевать.       — Ну да, конечно! К Бесу тебя тоже Дуб отправил, а Холст собственной персоной постелил. Иди ты знаешь куда со скукой своей! Вот куда прыгнул, пока я за попытки отвоевать тебя вдоль и поперек получал… Вот туда и иди!       — Не надо мне туда, — голос стал совсем обиженным и еле слышным.       — Ну, так иди куда надо или куда хочешь! Не мое это дело… Теперь не мое.       — Мне к тебе надо! И хочу я тоже к тебе! И ты хочешь. Трубку ж взял, — неожиданно в душе Артура забрезжила надежда наконец уломать-таки любовника на примирение. — Ну Лева мой пушистый! Ну, я ску-у-у-учаю-ю-ю! Щас крылья вырастут, и на своих двоих прилечу!       — Не ной, Берк, не поможет, — на самом деле гитарист вцепился в край стола с такой силой, что вот-вот в щепки сломает старое дерево, но слова его звучали непринужденно. — Не хочу я больше. А трубка не показатель, но если так волнует, пожалуйста, больше снимать не буду.       Выключив телефон и отправив его в полет через всю комнату, Прист с тяжелым сердцем налил до краев первый стакан, глубоко вздохнул, залпом выпил и запустил опустевшую тару в стену, толстое стекло со звоном разлетелось в мелкое крошево. На душе скребли и гадили кошки. Целая стая наглых облезлых тварей. Сережа поднялся, достал из шкафа такую же граненую емкость, повторил действие, снова наполнил стакан, поднес к губам… Замер. Как же достал этот бесконечный декаданс. Прав Дуб! Так и до санитаров недалеко. Вообще до ручки, дверцы, ведущей к этим особям, он подошел уже вплотную. Пора показать хандре неприличный жест, картинно развернуться и топать в обратном направлении.       — Надо, что-то делать, — сам себе сказал гитарист. — А ты как считаешь, зверушка? — он кивнул на огромную клетку с рыжим меховым кроликом. Зверушка была весьма крупной и уже вымахала килограммов до трех-четырех, но, учитывая возраст, обещала еще неслабо подрасти. — Согласен! Пора возвращаться к нормальной здоровой жизни. Ну, или, как минимум, начать просто пить, а не бухать.       С этими словами Прист подошел к открытому окну и занялся банальным хулиганством, выбросив почти полную бутылку и стакан на потрескавшийся асфальт.

***

      Дуб свернулся в три погибели на разложенном диване поверх одеяла и черкал что-то на листке бумаги. К слову, это был уже листок даже не из первого десятка, остальные его собратья валялись по всему ковру маленькой комнаты. Да, муза в этот вечер определенно порхала вокруг басиста, но "порхала" не означает "уделяла должное внимание". Идеи шли в голову, но упорно не хотели перерождаться в рамках бренного физического мира. Увы, Виталик не из тех, кто легко сдается. Этот перепортит хоть всю бумагу в доме, а когда таковая закончится, пойдет писать на обоях, но добьется-таки нужного результата. Смачно матернувшишь, Дубинин в очередной раз скомкал плоды своих мучений и швырнул не глядя. Плотный бумажный шарик, запущенный хрупкой ручонкой басилы, срикошетил об стену и попал аккурат в плечо сидящего за компом Холста, и с громким «хлюп» приземлился в чашку с остывшим кофе.       — Мать твою, Виталик! Я понимаю, что бумага все стерпит. Но я не бумажный. Сколько можно? Не идет — не мучай себя.       Дуб вскочил с насиженного места и заходил по комнате, разминая суставы.       — Я не мучаю себя. Я себе руки занимаю. И голову. Чем мне еще заняться?       — Ты у меня спрашиваешь? В дошкольный возраст впал, что занятие тебе надо найти, чтоб шкоды не натворил? Может, я в магазин за кубиками сбегаю? Или раскраску дам, чтоб тихо сидел?       — Очень смешно, Володя! Просто Петросян! Нафиг тебе Ария? Иди в Аншлаг народ недалекий веселить.       Владимир окончательно оторвался от монитора, подошел к басисту и обнял того за плечи.       — Ну, что случилось, мой хороший? Чего пыль поднял и порываешься истерику закатить? Все ведь хорошо, наконец! Мы снова полноценная группа. Вот вокалист сегодня пришел…       — Из-за него и переживаю, Вов… — Дуб высвободился из объятий и продолжил шагами проводить замер площади. — Знаю, что сам нашел, сам привел… Голос соответствует, и все такое. А кто знает, как народ на него среагирует? Он же другой! Ну совершенно другой! Ты вспомни, что после Валеры было! Да я не то, что поседел… Я чуть не облысел. А ведь на замену мы взяли Беркута. А тут! Никому не известный какой-то там Михаил Житняков — молодой, неопытный, стеснительный. Страшно мне, Володя. А ну, как я сам же группу и запорол…       Наконец Виталик остановился и посмотрел на Холста жалобными, растерянными глазами… Никто не спорит, что Дуб взрослый мужик, шкафистый басист самой успешной российской металл-группы. Но в такие моменты он просто ребенок. Напуганный ребенок, ищущий поддержки. Поддержка незамедлительно явилась. Владимир подошел и крепко прижал его к себе.       — Не говори глупостей! Мы и полную смену состава пережили, не передохли, — он улыбнулся нарочито задорно. — Чего нам вообще бояться. Тем более когда мы вместе. Ну побузит народ о твоем выборе, но я-то тебя поддерживаю, я на твоей стороне, а, значит, прорвемся, — ловкие, утонченные пальцы копошились в каштановых вихрях Дубовских волос. — Не терзайся, хороший мой. Я тоже волнуюсь. Тоже тревога… Но это пройдет. И вообще! Поздно уже! Пора другими способами от тяжелых дум отвлекаться.       Холстинин взял лицо друга в ладони и нежно поцеловал.       — Люблю я тебя, Вовка. Люблю, даже когда петросянишь. Вообще всегда люблю, — бубнил Виталька, пряча уставшую моську на широкой груди и шарясь шаловливыми ручками по спине любовника. — Пошли в постельку…       Уже совсем глубокой ночью, засыпая в крепких объятиях Владимира, он в полудреме промурлыкал:       — А еще я за Серегу переживаю… Зря я с ним так. Нелегко ж ему, очень нелегко, жалко мне его. А ну, как сорвется совсем?