Никогда больше

Пустота. Она призрачными тенями жгла все внутри, пробиралась в самые отдаленные уголки души, туда, где еще теплились в солнечных лучах хоть какие-то не тронутые ее отравленными клинками воспоминания, и забирала последнюю надежду, последнюю искорку счастья, оставляя опустевшую душу дрожать от отчаянья и одиночества. Эта пустота заполняла своей темной, вязкой массой грудь, затягивала в свои омуты и без того потерянные мысли и медленно, но крепко сжимала когтистой лапой сердце, заставляя его с каждым ударом биться все тише и тише. Иккинг сидел в полнейшем одиночестве. В оглушающей тишине. В темноте, от которой любому захотелось бы истошно вопить. Единственным звуком, нарушающим это сумасшедшее безмолвие и позволяющим парню убеждаться в том, что он не оглох от горя и безумия, были дрожащие всхлипывания, вырывающиеся из опустевших легких да прерывистые колыхания груди. Юный вождь сидел на краю своей кровати, заслонив обветренное и влажное лицо ладонями в безрезультатной попытке спрятаться от гнетущего отчаяния. Он закрыл все окна, в надежде, что лунный свет не проникнет в комнату и не посмеет потревожить его, притворил двери, чтобы не видеть теплого сияния очага, жгущего его душу ярым пламенем воспоминаний. И все равно свет нарушал его уединение. Бесконечными вспышками ярких, насыщенных красок он возникал в его голове, заставляя парня прерывисто вздыхать. Чтобы Иккинг не делал, он не мог избавиться от этого. Перед закрытыми глазами то и дело пролетали картины недавнего, счастливого прошлого. И каждый осколок этих воспоминаний был связан с ним. С отцом. Тот, кто поднял на ноги. Тот, кто научил, направил и не махнул рукой на сына-дурака. Тот, кто, несмотря на суровую маску лидера и скупость чувств, всегда верил в него. По-своему, но верил. Парень никогда не обращал на это должного внимания. Не всегда прислушивался к мудрым советам, да и вообще не сильно стремился поговорить лишнюю минуту с отцом. А надо было бы. Почему же Иккинг осознал это так поздно? Когда позади осталось больше воспоминаний, чем он мог бы уместить в своей голове, а впереди меньше времени, чем ему хотелось бы. Плечи Иккинга опускались под усталостью минувших сражений, но ему казалось, что это приятная тяжесть отцовских рук тянет его к земле. Сквозняк, пролетающий через закрытые створки окон и заставляющий любого другого викинга трястись в ознобе, представлялся теплым дыхание отца. Скрипы половицы - его тяжелыми шагами. Шелест листьев - его шепотом. Боги Всемогущие, это было невыносимо! Иккинг передернул плечами и бешено замотал головой в попытке избавиться от призрачных ощущений. Из его обожженных слезами легких вырвался утробный крик. Крик души. Парень не знал, что эта мелодия отчаянья заставила мать, сидящую все это время внизу и не смеющую беспокоить сына, нервно вздрогнуть и отогнать от себя только что подступивший сон. Он не слышал себя. Он не был даже уверен в том, что только что истошно вопил. Может это в голове гулким эхом пролетело последнее отцовское "Сынок!". Почему боги были так жестоки? Или вовсе не было никаких богов, а только злой рок, судьба, наградившая парня невыносимой жизнью... Так или иначе, парень никогда не был любимцем ни тех, ни других. Неудачник, слабак и позор всего острова. Всегда последний, всегда в конце. И вот, когда он, наконец, сумел избавится от этого гнетущего клейма, когда смог направить свои идеи в нужное русло, когда всё начало меняться и когда появилась огромная надежда, луч света в конце бесконечного, казалось бы, туннеля... Ему опять вонзили нож в спину. Наверное, это будет длиться бесконечно. Повторяться раз за разом на потеху богам. Иккинг не шелохнулся, когда теплый свет от приоткрывшейся двери озарил его комнату. - Иккинг? - раздался тихий, едва различимый за медленными стуками сердца голос. Парень не ответил. Он не кивнул головой, не пожал плечами и даже не вздохнул. Шепот матери, нежный и по-своему осторожный, еще совсем недавно казавшийся ему мелодией, ласкающей истосковавшуюся за двадцать лет ожиданий душу, теперь острым кинжалом разрезал тишину. Ровные, невесомые шаги послышались позади. Валка села рядом с сыном и положила руку на его плечо. Это прикосновение, по-матерински нежное, должно было заставить парня хотя бы вздрогнуть, хотя бы издать едва различимый вздох. Но он оставался неподвижным. Словно айсберг, затерянный где-то посреди бесконечного океана и дрейфующий в одиночестве такое бесчисленное количество времени, что его крутые, обтесанные холодным ветром склоны таяли от малейшего прикосновения солнечных лучей.