Помни меня

Человек, спасающийся бегством, старается, преодолевая боль, вырвать из сердца своё прошлое, остатки своего бывшего «я», память о тех местах, где он вырос, о тех людях, кто любил его. Бегство позволяет ему выжить, теряя себя самого, но он всё равно проигрывает. Мы можем отвергнуть своё прошлое, но оно продолжает мучить нас, оно следует за нами как тень, которая назойливо <…> шепчет нам правду о том, кто мы такие. Грегори Дэвид Робертс. Шантарам

1. «Мне кажется, руку до сих пор наполняет рассыпающейся дрожью тяжесть оружия. Я едва сопротивляюсь странному желанию отмыть ладонь, словно она запятнана чем-то жгучим, грязным и липким. Страхом? Болью? Или… смертью? Это именно она сейчас отсвечивает холодной сталью всего в нескольких сантиметрах от меня? Значит, вот, какая она по другую сторону прицела… Теперь я знаю и это. Никогда не думала, что смогу держать ее в руках. Никогда не думала, что хватит смелости. Хотя… я, вообще, много, о чем никогда не думала…»

*** 2011 год ***

Вика покосилась на лежащий рядом пистолет и отвернулась. Его невозмутимый холодный блеск коробил. В окружающем их всех вихре страха, борьбы и безысходности, оружие оставалось убийственно спокойным. Мрачной задумчивой тенью, оно высвечивало в разных руках, только тогда становясь за или против. Она дернулась, вспомнив, как сегодня его чуть шершавая рукоятка удобно лежала в ее собственной ладони. Словно влитая. От этого становилось страшно, хотя все уже осталось позади. Но оглушающие ощущения единения с равнодушным ко всему оружием были еще слишком свежи. И странная энергетика заключенной в сталь смерти, передавшаяся ей, все еще бурлила в крови, заставляя сердце биться слишком громко, слишком быстро. Полчаса назад, зараженная этой черной решимостью, Вика была готова спустить курок. Пальцы сами отчаянно, до судорог в фалангах жаждали приблизиться, надавить на спусковой крючок, почувствовать его надменное сопротивление. И противостоять этому она была не в силах. Наоборот, она хотела быть смертью для тех, кто отнял у нее практически все. Она пьянела от желания узнать, какого это – забирать. Настолько, что в ее сузившемся сознании не осталось ничего, кроме испепеляющей необходимости услышать выстрел и задохнуться в болезненной по неопытности отдаче. Чтобы руки потом вывернула беспощадная слабость. И даже тогда она бы не успокоилась. - Вика, ты слышишь меня? – она вздрогнула от прозвучавшего слишком громко голоса. Но в голове прояснилось и странного наваждения словно и не бывало. Вика посмотрела на говорившего. Павел Петрович. Это у него она украла пистолет сегодня, - Вика. Она кивнула. - Зачем ты это сделала? – от его полного негодования вопроса сквозило болезненной безысходностью, и становилось дурно, как будто воздух густел, застывая на весу и им больше нельзя было дышать, - Тебе жить надоело? Надоело. Ей было абсолютно все равно, осталась бы она живой, если бы все таки выскочила за периметр или нет. Ненависти и сил выстрелить в человека у нее хватило бы, а это представлялось самым главным. Даже теперь, когда она сидела здесь и злилась на Володю и Павла Петровича, успевших остановить ее и вернуть в эту, ставшую тюрьмой, школу. Клетку. Западню, одного за другим уничтожавшую дорогих ей людей. Артем, Олег, Даша… Горло свело от подступающих слез. Родители. Виктор… Чудовищная машина пожрала их всех. Сегодня они нашли Веру Дмитриевну. Она лежала в кабине лифта, прямо напротив дверей, которые так и не сумела открыть. Ледяной ужас, заточенный с ней вместе, мрачным свистом вырвался наружу и оглушил режущей болью еще до того, как они все поняли, что произошло. Вика не знала, как зачтется где-то там то, что сделала ее учительница, предпочетшая смерти в безумии тесного лифта, самоубийство. Но изуродованные запекшимся кровяным месивом серые стены, пол и светлые длинные волосы молодой женщины для нее самой стали последней каплей. Внутри что-то, до этого тщательно сдерживаемое, оборвалось, хлесткой плетью вспоров кровоточащие раны и она, повинуясь охватившему ее отчаянному гневу, сделала то, что сделала… Они даже Веру Дмитриевну похоронить не успели…

*** 2017 год ***

Темноволосая девушка пораженно смотрела на только что прочтенный ею измятый, надорванный с одной стороны листок. В этот залитый озорным солнцем день совсем не верилось, что с кем-то могут случаться такие страшные вещи. Сколько лет было той, которая написала это… Девушка, смахнув с коленок бумажные соринки, бережно положила страничку на шершавую от многолетней грязи балку и поднялась, цепким, придирчивым взглядом осматривая затянутое желтоватой пылью пространство чердака. Она была уверена, что это не единственный листок. Где-то обязательно есть еще, нужно только попытаться найти их, среди топи старья, небрежно сваленного здесь. Осторожно, словно извиняясь за то, что потревожила, она перекладывала вещи, беспокоясь от тянущего желания поскорее прочитать чужие записи. Узнать, что еще случилось с той девушкой. - Законова! – зычный мальчишеский крик раздался снизу, в коридоре, заставив ее замереть в клубах копошащейся пыли. Девушка поморщилась и звонко чихнула, тут же испуганно прикрыв рот грязной ладонью: не хотелось, чтобы кто-то кроме нее приходил сюда, - Эй! – тихонько выругавшись, она схватила небольшую стопку уже найденных ею тетрадных листочков, воровато спрятала их под футболку и поспешила вниз, - Надя! - Я здесь! – только спустившись, крикнула она, выглядывая из комнаты. - Дуй в столовку, тебя Мегера ищет уже! – на одном дыхании выпалил парень и поспешил обратно. - Иду, - вздохнула Надя, резво отправляясь за ним следом. Мятые листки под футболкой на ходу шершаво покалывали кожу.