«Н» как «Наследственность»

Канун Рождества. Италия, Рим. Основная штаб-квартира Вонголы. - Ах, Тсунаеши-чан, ну что тебе стоит? Зачем тебе эти дурацкие фосфорные звезды на потолке? – Мукуро сердито наморщил нос, когда девушка отмахнулась от него, словно от назойливой мухи, и свернула в другой коридор. - Чтобы ты спросил, - засмеялась она, легко передергивая плечами. - Да Шоичи-кун себе скорее шею сломает, пока до потолка добираться будет! – всплеснул руками туманник, все еще не теряя надежды уговорить подругу. – А сколько мороки будет с этими фейерверками, ку-фу-фу! - Зато настоящий дух Рождества! – назидательно вздернула палец к потолку Савада, даже не подумав остановиться и шагая дальше. А дело было действительно ни в чем ином, а в Рождестве, которое общим голосованием решили провести в узком семейном кругу. Почтить своим присутствием особняк Вонголы соизволила даже Вария, так что сейчас, за два дня до праздника, Тсунаеши заявила, что никаких слуг для облагораживания зала и приготовления еды не потерпит, и если Хроме полностью согласилась с ней, то та же Хаято ошеломленно разинула рот. Однако уговорить Десятую изменить решение не смог никто, и теперь Мукуро предпринимал последнюю попытку. Последнюю – потому что смирившийся народ уже начал украшать зал. - Да какой дух Рождества со сломанными конечностями?! - Я все сказала! – Тсунаеши засмеялась и скрылась за дверью на кухню, где сегодня хозяйничала ее мать. – Разрешаю, так и быть, наколдовать стремянку! - Сколько раз я просил не отпускать дурацкие шутки по поводу колдовства! – в захлопнувшуюся за Десятой Вонголой дверь влетел иллюзорный дротик, тут же, впрочем, растаявший в воздухе по мановению руки создателя, и Мукуро, чертыхаясь, направился в Малый зал. *** В Малом зале было шумно и весело. Хранители Вонголы и Варии удивительно слаженно играли в какие-то то ли фанты, то ли шарады и громко смеялись на разные голоса. Весело трещал в углу поленьями старик-камин, блестела в неярком уютном свете светильников огромная наряженная вручную елка. Сейджи сидел на подоконнике, абстрагировавшись от окружающего веселья, и наблюдал за всем происходящим издали, задумчиво вертя в руках фужер с итальянским вином на длинной тонкой ножке. Уже больше года прошло. Это как же так? Савада-младший смотрел на смеющуюся сестру и не мог поверить, что каким-то боком она причастна к смерти его отца. К смерти их отца. Савада Емицу редко появлялся дома и не баловал вниманием детей, но чтобы закончить так… Сейджи не понимал. Он решительно не понимал, а объяснять ему что-либо никто и не торопился. Его бывший учитель, пробывший учителем, собственно, всего ничего, обнимал угнездившуюся в его объятиях Тсунаеши за талию и чуть улыбался уголком губ. Человек, который приветствует мир каждый день словом «хаос» и неизбежно оказывается прав. Человек, который загадочно ухмыльнется и скажет, что так было нужно. Или даже, что Савада Емицу получил по заслугам. - Ты чего невеселый такой, сынок? – Савада Нана облокотилась на стену спиной, подойдя к сыну, и светло ему улыбнулась, потрепав по старой привычке по голове. – Что-то не так? - Нет, все в порядке, мам, - неловко отмахнулся от нее юноша, все не отрывая взгляда от смеющейся над какой-то шуткой смуглого бейсболиста сестры. Сидящая рядом с Такеши Хаято покраснела и толкнула парня локтем в бок, чем только еще сильнее рассмешила Саваду-младшую. Все это было до такой степени теплым, но чуждым и не его, что Сейджи обреченно прикрыл глаза. Он как будто смотрел на огромную семью, греющуюся горячим какао и старыми сказками, через стекло. Эта семья не была его, он не принадлежал к ней, не был ее частью. Семьей его сестры стала кучка подозрительных чужаков. - Может быть, ты хочешь поговорить с Тсу-чан, но не знаешь, с чего начать? – проницательно улыбнулась женщина, заставляя парня распахнуть глаза и бросить на нее удивленный взгляд. Угадала ведь. Нана чуть усмехнулась и покачала головой, как-то зябко кутаясь в шаль. Сейджи и говорить ничего не надо было, чтобы она поняла – все и так по лицу наверняка видно. Парень с досадой вздохнул и растерянно мотнул головой. - Материнское сердце чувствует, - женщина снова потрепала сына по волосам. – Тсу-чан сейчас собиралась пойти и долить себе еще какао – мы с Хроме много варили. На кухне все равно никого не будет, так сходи следом за ней. Сейджи устало засмеялся. Он не так давно поступил на ту специальность, о которой всегда мечтал. Он получил в свое безраздельное пользование квартиру в непосредственной близости от университета и банковскую карточку с большим количеством накоплений на ней. Этих накоплений хватило бы лет на двадцать разгульной жизни, и Савада-младший тогда отказался ее забирать, но Тимотео только сказал, что это – деньги со счета его отца, и принадлежат они по праву исключительно Сейджи. Все было хорошо. Все было просто прекрасно. Но так или иначе, а отдавало все же какой-то фальшью. Тсунаеши поднялась с дивана, забрала со стола свою опустевшую кружку и, весело помахивая ею в воздухе, скрылась в коридоре, направляясь на кухню. Сейджи проводил ее взглядом и переглянулся с явно ждущей от него каких-то действий матерью. Та улыбнулась и легонько ему кивнула. Парень легко соскользнул с подоконника и тенью метнулся к выходу из зала. Тсунаеши сидела на стуле с высокой резной спинкой, неловко поджав по себя ноги, и куталась в длинный бежевый кашемировый свитер с высоким горлом. Перед ней на столе стояла кружка с дымящимся в ней ароматным какао. Савада-младшая периодически отбрасывала с лица челку и неотрывно смотрела в окно на припорошенный снежком сад. Сейджи нерешительно переступил порог кухни, останавливаясь и переминаясь с ноги на ногу, но сестра его, казалось, даже и не заметила. Так и замерли – Тсунаеши, с каким-то отсутствующим видом глядящая в никуда, и Сейджи, жадно рассматривающий ее профиль и находящий, что они довольно сильно на самом деле похожи. - Ты что-то хотел, да? – наконец подала голос девушка, то ли устав молчать, то ли только недавно заметив брата. Савада-младший дернулся как от удара, теперь почему-то не в силах смотреть на сестру прямо. События годичной давности как-то сразу обрушились на голову, вновь заставляя вспомнить величественную отстраненность сестры и теплящийся в ее глазах огонек застарелой боли – такой взрослой, усталой боли, рвущей изнутри душу и заставляющей задыхаться. Иногда Сейджи ловил себя на мысли о том, что совершенно сестру не помнит. То ли это было все просто какой-то одной сплошной галлюцинацией, что определенно сомнительно, то ли и в самом деле что-то не так было. Это было связано не со всем периодом их совместной жизни, а только с некоторыми событиями, вроде того же Рождества, Нового года или же Дня Рождения. И в такие моменты, когда парень ловил себя на этих провалах, он не мог понять, в чем же дело. Он помнил сейчас, что как-то Тсунаеши не получила подарок на свой праздник, хотя День Рождения у них был в любом случае в один день, и забыть о ком-то из двойняшек было просто-таки нельзя. Мама точно бы не забыла. Отец… В отце Сейджи не был уверен, Тсунаеши он никогда не уделял особо внимания. - Сейджи, - Десятая Вонгола выжидающе вздернула брови и даже махнула рукой, привлекая внимание брата. Кажется, все это время она тоже на него смотрела. - Я… Я хотел поговорить с тобой, - выпалил парень, в четыре широких шага пересекая комнату и усаживаясь за стол рядом с сестрой. - И о чем же? – Тсунаеши взяла в руки кружку с чуть остывшим напитком и принялась вертеть его в руках, то и дело норовя выронить. - О нас. Об отце. О прошлом, - сходу выдал парень, лихорадочно сжав в кулаки руки и все-таки подняв на сестру взгляд. Тсунаеши отставила в сторону кружку с какао, так и не сделав ни глотка, и потерла руками лицо, после чего поставила локти на стол и положила подбородок на скрещенные пальцы. - А толку-то говорить о прошлом, Сейджи? – негромко поинтересовалась она. – Почему ты просто не можешь его забыть и жить в свое удовольствие? - Потому что я хочу понять, - упрямо отозвался парень, не сводя с утомленного лица девушки глаз. – Понять, к чему те твои слова, понять, в чем виновен был наш отец, что его убили. Понять, что сделать, чтобы все было как прежде. - А как прежде уже никогда ничего не будет, - осторожно подбирая слова, но вместе с тем особенно и не таясь, выдала Тсунаеши, облизнув задумчиво пересохшие губы. – И я не хочу «как прежде», понимаешь? Я хочу по-новому, я хочу лучше. - Но я улучшений не вижу, - Сейджи поджал губы, не понимая. Просто не понимая, как же так. Где сейчас это «лучше»? Кому лучше? Самой Тсунаеши? Ее друзьям? Кому? - Так всем лучше, - словно прочитав его мысли, отрубила девушка, выпрямляясь. – И матери лучше, и тебе, и мне, - голос ее стал каким-то устало-твердым. – Хочешь поговорить – говори, а не обвиняй меня в том, что тебе плохо, братец. Она свесила ноги со стула, поднялась и уже хотела выйти из кухни, когда Сейджи схватил ее за руку и, порывисто выдохнув, потянул на себя, заставляя остановиться да так и замереть. Уткнувшись ей в спину лбом, парень заговорил. - Я не вижу улучшений потому, что ты кажешься мне чужой. Ты кажешься мне чужой потому, что я ничего о тебе не знаю. Я ничего о тебе не знаю потому, что не помню, как в детстве мы проводили время, как все было до того, как вмешался Реборн. Точнее… Я знаю, что ты постоянно была рядом, постоянно готова была поддержать, сносила все мои глупые выходки… Но я не помню, чтобы мы проводили время вместе, и я не могу понять, почему я не помню этого. И было ли это? И мне мешает смерть отца, потому что мне кажется, что ты что-то знаешь о ней, что матери, как и мне, солгали. Я… - Тсунаеши вырвала свое запястье из плена чужих пальцев и обернулась, заставив брата посмотреть на нее как-то совсем загнанно. - Послушай меня, Сейджи, - тихо попросила девушка, мягко поглаживая его по голове. – Ты не помнишь времени, проведенного со мной, потому что его просто не было. И мать не помнит этого времени, ведь его тоже не было. Она не играла со мной в куклы, не помогала с домашней работой… Иногда она вообще обо мне забывала, - Савада-младшая горько усмехнулась. – Это все объяснить очень сложно, да и вряд ли ты мне поверишь, потому что в такие тонкости Реборн тебя не посвящал, а я… я объяснять не умею внятно. Просто сейчас ты это все чувствуешь по той причине, что стена рухнула… Это как… как плотину прорвало. Сейджи замотал головой, показывая, что ничего не понимает, и обнял сестру за талию, утыкаясь ей лбом теперь уже в живот и чувствуя, как девушка мягко перебирает пальцами его волосы. Чувствуя, как на него пахнуло теплом. - А Емицу… то есть отец… - Десятая Вонгола глубоко вдохнула. – Его убили по приказу, потому что он был предателем, понимаешь? Я знаю, что принять это очень сложно, - торопливо заговорила она, когда брат поднял голову и в ступоре уставился на нее, - но этот человек… он захотел власти. Власть губит людей, Сейджи. А наш отец предал человека, который дал ему все, чего тот хотел. Работа, деньги, связи… Это мафия, Сейджи, здесь свои правила. Савада Емицу преступил негласные законы мафии, и еще хорошо, что он умер так, потому что все это обставили как вылазку недоброжелателей, ибо иначе его убили бы как собаку. Тсунаеши говорила еще долго – сбивчиво объясняла что-то, кажется, даже успокаивала его… И бережно гладила по волосам, почти насильно прижимая его голову к своему животу и не давая вырваться из на удивление сильного для такой хрупкой девушки, как она, захвата. Сейджи было плохо. Ужасно плохо. Правда свалилась на плечи как будто горой огромных камней, пригибая к земле и не давая выпрямиться. Савада-младший сидел на стуле, крепко обнимая сестру за талию, и не мог поднять на нее глаза, потому что боялся, что по щекам потекут слезы непонятно чего – то ли горечи, то ли гнева, то ли обиды. И обиды, опять же, не понять, на кого или же на что. Все моментально завертелось в какой-то огромный ком, и парень даже жалел, что решил-таки вытрясти из сестры правду, потому что оказался банально к ней не готов. Рождество пролетело мимо. Сейджи как будто пребывал в странном подобии ужасного сна, всю ночь убаюкиваемый удивительно ласковым шепотом сестры, для которой раньше не находил времени и места в своей жизни. И дело было не в каком-то там проклятии, помнящемся в рассказе Десятой Вонголы довольно смутно, а в собственной духовной слабости Савады-младшего, ибо тот ненавидел сваливать все на обстоятельства и неблагоприятствующие события. Тсунаеши наутро просила его остаться еще хотя бы на одну ночь, но Сейджи качнул головой и отправился к себе на квартиру, потому что стены замка не перестали давить, а в горле застрял пребольшущий ком. Ему нужно было подумать. Ему нужно было привыкнуть. Ему нужно было… Когда Сейджи вышел за ворота замка, напоследок обернувшись, чтобы окинуть еще раз его мрачноватый антураж взглядом, то заметил на одной из припорошенных снегом садовых аллей, находящихся ближе к выходу, высокого статного светловолосого мужчину в черном с алым подбоем плаще. Мужчина с минуту задумчиво смотрел на него, словно что-то решая, а потом благосклонно кивнул головой и развернулся, тряхнув полой плаща и рассыпавшись золотисто-оранжевыми теплыми искрами. А Сейджи вспомнил, что видел этого мужчину на парадном портрете в холле дома, который сейчас покидал. Это был хозяин этого замка и основатель клана, Джотто Вонгола. Спустя несколько дней Сейджи сам позвонил сестре и спросил, могут ли они встретиться, на что Тсунаеши лишь усмехнулась и пригласила его в поместье. И когда Сейджи приехал в замок Вонголы снова, стены на него теперь не давили, словно считая каким-то уже… своим? А сестра без вымученности улыбалась. Кажется, это было началом чего-то нового.