Из синевы во тьму.

      Тихо. Даже слишком. Хотя если прислушаться, то можно услышать легкий свист ветра, проходящего меж прогнивших деревянных досок, которые изъедены сыростью и мышами. Эта тишина вдруг нарушается гулким, скрипящим стоном открывающейся двери, затем следуют легкие шаги и визг половиц, норовящих проломиться под весом человека, но, как ни странно, они остаются целы. - Уже скоро, моя дорогая... Скоро ты сможешь стать совершенной... - это звучит, скорее, как угроза, которая старательно выдается за любовное волнение.       Глускин довольно медленно идет к своей "мастерской", бережно держа на руках одного из пациентов Маунт Мэссив, который пребывал в бессознательном состоянии. Хотя для Эдди это не имеет никакого значения, в его глазах это очередная прекрасная невеста, и он уверен, что в этот раз нашел ту самую.       В обычно безмолвном помещении начинается хоть какая-то жизнь. Глускин доволен собой, ведь теперь у него будет семья, такая, о какой он всегда мечтал. Потрескавшиеся губы растянуты в счастливой улыбке. Мужчина насвистывает себе под нос какой-то довольно интересный мотивчик, пока расчищает рабочее место от ошметков своей предыдущей "невесты". Он беззаботно собирает вонючие куски человеческой плоти, которые скидывает куда-то в темноту комнаты. Наконец, приготовления закончены, Эдди все так же бережно положил свою избранницу на стол и стал крепко связывать по рукам и ногам, ведь он не хотел, что бы она нарушила его работу над ее несовершенным телом. Глускин не успевает закончить, как его жертва резко распахивает глаза и тут же морщится от едкого запаха гнили, который Эдди уже не ощущает. Бедняга первые несколько секунд вообще не имеет ни малейшего понятия о том, что с ним собираются сделать. - Моя милая, ты так рано проснулась. Подожди немного, я должен поработать над тобой, чтобы ты стала совершенной, - в глазах Глускина нет ничего, кроме безумия. Он словно помешан на этом, он знает, что так нужно, что это нормально, это правильно. Все читается в его взгляде, полном какой-то заботы и маниакальной увлеченности.       Жертва начинает кричать и биться, словно в припадке. Лицо мучителя искажается в гримасе злобы, которая сменяется непониманием. По помещению раздается гулкий звук пощечины. Жертва снова находится в полном шоке и уже не кричит, а лишь тихо всхлипывает и что-то бормочет, испуганно наблюдает за движениями Глускина. Эдди же молча закончил связывать мужчину и снова довольно улыбнулся, любуясь своей работой. - Видишь, милая, я не причинил тебе вреда... Теперь осталось совсем немного, я лишь сделаю несколько надрезов, чтобы ты стала идеальной... вот тут, - Эдд медленно, даже боязно касается низа живота бедняги и начинает вести ногтем вверх, прямо до пупка, - И тогда ты сможешь вынашивать моих детей... наших детей, милая... Тебе нужно лишь потерпеть, - он уже потянулся к кнопке запуска пилы, как вдруг его чуть ли не оглушил вопль. - Нет! Не надо, прошу Вас! Пожалуйста, нет! Я не хочу! - истошно верещала его жертва, что закладывало уши.       Лицо Глускина исказилось гримасой злобы, а в его глазах прямо таки стоял немой вопрос "Почему?!". Его эти крики лишь раздражали, так как он вдруг начал вспоминать...       Маленький Эдди возвращался из школы в приподнятом настроении, он смеялся и напевал себе какую-то незатейливую песенку, которую придумал накануне. Стоял теплый весенний денек, как это обычно бывает накануне лета, ярко светило солнце, накаляя воздух. Птицы пели в садах на разный мотив, перебивая друг друга, словно пытались переплюнуть самих себя в мастерстве пения. Мальчишка тоже пытался подражать птицам, хотя его неумелый свист явно нельзя было сравнить с заливистыми трелями пернатых созданий. Глускин мечтал стать орнитологом когда вырастет, ведь этот светлый и добрый ребенок так любил наблюдать за прелестными птицами, которые вселяли в него надежду на лучшую жизнь.       Эдд вернулся домой позднее обычного, так как засмотрелся на то, как его соседка Лили пыталась разговаривать с маленькими птичками, которые просто окружили ее, будто хвастая своими голосами. И он не знал, кем он любовался больше: пернатыми певцами, за которыми так любил наблюдать, или милой Лили, в которой он особенно любил эти милейшие ямочки на щеках и еще ее блестящие волосы, похожие на колосья спелого пшена. Эдди медленно стал пробираться к лестнице, что вела на второй этаж. У него почти получилось сделать это незаметно, но он оступился и деревянная ступень под его маленькой ножкой издала противный скрежет, который, кажется, был слышен во всем доме. - Что ты там делаешь, мелкая мразь?! - прогремел пьяный вопль из кухни, словно гром среди ясного неба беззаботного сегодняшнего дня.        Это кричал Джордж - отец Эдди, который стал конченым алкоголиком и ночным кошмаром Глускина младшего. Мальчик хотел было побежать дальше к себе наверх, чтобы можно было закрыться в своей комнате, но не успел. За его спиной уже послышались тяжелые, шаркающие шаги заплетающихся от количества выпитого алкоголя ног. Уже через пару секунд беднягу хватают за шкирку и поднимают над землей. Отец повернул его к себе лицом, и Эдди тут же зажмурил глаза и задержал дыхание. Он не хотел видеть отца, который выглядел и вправду ужасно из-за непробудных пьянок, а уж тем более не хотел чувствовать его дыхание, чувствовать этот тошнотворный перегар, от которого мурашки бежали по коже, настолько это было отвратительно.        Джордж ненавидел своего сына, так как считал, что его жена - мать Эдди - умерла по вине ребенка, хотя даже не понятно, с чего он это взял. Прекрасная миссис Эмили Глускин скончалась, когда маленькому Эдди было всего девять лет. У нее был рак, который не смогли вылечить, и ребенок мог лишь плача смотреть, как с каждым днем увядает его любимая мать, шепчущая ему что-то в предсмертном бреду про невесту, настоящую любовь и прочее. Для Глускина младшего это не имело тогда особого значения, наверно, он и запомнил-то эти фразы только из-за того, что это было последнее, что Эмили сказала своему сыну перед тем, как умереть в страшных конвульсиях всепожирающей болезни.       Ни для кого не было секретом, что для миссис Глускин этот брак был абсолютно несчастным, так как Джордж питал слабость к алкоголю и девушкам легкого поведения. Поэтому мать всегда говорила Эдди быть хорошим мальчиком, чтобы потом найти себе девушку, которую он будет любить по-настоящему.       А теперь Эмили с ними нет, и двенадцатилетнему мальчику приходится терпеть все выходки своего отца, который, кажется, уже сходил с ума.        Глускин старший забормотал что-то бессвязное, все так же держа сына за воротничок его накрахмаленной рубашечки, ткань которой начинала натирать кожу, так как Эдди слишком долго уже находился на весу. Вдруг Джордж схватил ребенка в охапку и понес его куда-то. У мальчика началась паника, тот начал колотить отца в спину своими маленькими кулачками, но тот лишь зло ухмылялся, отчего его мерзкая рожа казалась еще более противной. Он что-то шептал, но до мальчика доносились лишь обрывки фраз. "Ты поймешь, сука...", "Мамочки больше нет... из-за тебя...". Отец нес его очень неаккуратно, словно мешок с мусором. Хотя Джордж и так считал своего ребенка простым мусором и ничем больше.       Оказалось, что Джордж тащил своего бедного, испуганного сыночка в темный и сырой подвал, откуда противно тянуло гнилью. От обилия запахов, причем не самых приятных, начинала кружиться голова, а на горло начинал давить мерзкий комок, который никак не получалось сглотнуть. Мужчина открыл дверь, за которой скрывалась лестница вглубь этой мерзкой вонючей ямы. Свет лампы, бьющий из комнаты, отбросил длинное бледно-желтое пятно на каменные ступени. Спуск длился недолго, а потом они остановились, вероятно, перед дверью, так как Эдди услышал щелчок замка. Затем по подвалу разнесся гул включающихся светодиодных ламп , которые вскоре озарили неприятным ярко белым светом довольно просторную комнату, которая казалась более ухоженной, чем остальные помещения в их доме. - Папа, папочка, зачем мы здесь? - заскулил младший Глускин, начиная тихо хныкать от испуга. "Мужчины не должны плакать, Эдди, так ты показываешь, что ты слаб," - это высказывание его матери неожиданно всплыло в памяти, и мысленно он произнес его именно голосом покойной Эмили. - Молчи, мелкий ты ублюдок! Сейчас ты узнаешь, как мне было хреново все эти дни! - зарычал его отец и понес ребенка в центр комнаты, где стоял стол, похожий на обычный, операционный, хотя так и было.       Мужчина усадил сына на самый край и схватил его за подбородок, когда тот в очередной раз начал ныть. - Еще хоть раз пикнешь, и я прибью тебя на месте! Понял, сука?! - он вдруг повысил голос, отчего Эдд даже подпрыгнул на месте, но при этом послушно кивнул головой, и только тогда его подбородок перестали сжимать и отпустили. Мальчик не успел опомниться, когда отец одним мощным рывком разорвал его рубашечку, приговаривая: "Ты все поймешь... Да... Ты узнаешь, сука, каково мне было!" Ребенок снова начал всхлипывать и пытаться остановить своего отца. Он хватался своими худенькими ручками за его плечи, пытался закрыть свое тело от взгляда Джорджа, полного ненависти и голода. Его взгляд был таким же мерзким, как и его дыхание. Мальчишка не успел и заметить, как оказался обнаженным перед своим родным отцом. Ребенок, плакал, всхлипывал, пытаясь прикрыться хотя бы ошметками от своей разорванной одежды, но Джордж вдруг зашипел и жестоко схватил сына за руки. - Не смей так делать, сука! Тебе ясно, А?! Ясно?! - закричал он на ребенка и тут же смачно ударил его по лицу, да так, что Эдди свалился со стола на холодный пол, скуля и держась за краснеющую и немеющую щеку. Он свернулся калачиком и выставил вперед одну руку, словно пытаясь защититься. - Нет, папа, пожалуйста, остановись! А-а! - вдруг закричал он, когда ремень, который Джордж быстро умудрился вытащить из своих брюк, со свистом рассек воздух и попал аккурат на вытянутую руку, обвил ее, как змея, и больно ошпарил своей кожаной поверхностью. - Это из-за тебя умерла Эмили! Она погибла из-за тебя, маленькое! Ты! Чудовище! - почти за каждым словом следовал новый удар, да так, что каждый последующий был мощнее предыдущего, и уже через пять минут такой пытки все тело ребенка было покрыто ярко алыми полосами от ударов, у Глускина также была сильно рассечена губа, из которой обильно текла ярко алая кровь, капая на когда-то белоснежную плитку пола, которая теперь местами была покрыта зеленой плесенью. Он уже не мог бороться, у Эдди заканчивались силы, мальчик не мог победить мужчину, который втрое старше и втрое сильнее, чем щуплый мальчишка Глускин. Джордж нагло пользовался этим, нанося своему сынку сильные и беспощадные удары один за другим. Он не особо беспокоился о том, куда он попадает: хоть по лицу, хоть в живот. Какая разница? Все равно они оба ненавидели друг друга. - Хватит этих игрищ, тварь, сейчас я покажу тебе, что такое настоящая боль! - злобно засмеялся мужчина, и рывком подтянул ребенка к себе, схватив его за тонкую и хрупкую лодыжку. Старший Глускин на всякий случай еще раз врезал своему отпрыску, чтобы тот уж наверняка не рыпался. Сейчас мальчик лишь содрогался от тихих рыданий, с силой закусив свою припухшую рассеченную губу. Он был готов, что отец продолжит его бить, пока от Эдди не останется и мокрого места, но того, что произошло дальше он никак не ожидал, а может, просто не хотел ожидать. Джордж одним легким движением раздвинул худощавые ноги своего сына в стороны и сам стал пристраиваться между ними. - Нет! Папа, нет, пожалуйста! - закричал вдруг мальчик, все же убрав руки от лица, чтобы посмотреть, чем сейчас занят отец, и ужаснулся, увидев, как тот возится со своей ширинкой, которую никак не получается расстегнуть от перевозбуждения и от спиртного в организме. Джордж посмотрел сыну в глаза, на его лице снова читался гнев. - Я сказал тебе заткнуться! - мужчина замахнулся своей крепкой рукой и ударил мальчишку наотмашь и попал ему по уху.       В голове у Эдди словно зазвенели сотни колокольчиков, создавая единый пищащий звук, который был прямо в голове и от которого невозможно было избавиться. К горлу подкатил легкий приступ тошноты, но мальчик с этим справился. Когда же он снова посмотрел на Джорджа, тот уже приспустил штаны вместе с бельем, высвободив свой толстый, налитый кровью член с особенно крупной лиловой головкой. Тогда ребенка охватила настоящая паника, но он уже ничего не мог сделать, только смириться и плакать, пытаясь надавить на жалость отца. Мужчина начал водить своим пенисом между ягодиц Эдди, с бесовской ухмылкой поднимая на него глаза, встречаясь с испуганным взглядом ребенка. В бездонных голубых глазах мальчика стояли слезы, которые текли по румяным от ударов щекам солеными потоками. - Папа... папочка... Прошу тебя... Папа, я не виноват... - зашептал он дрожащим голоском, еле выговаривая слова.       Всего одно движение. Из горла ребенка вырывается оглушительный вопль неконтролируемой боли, который постепенно стихает и превращается в громкие рыдания. - Папа, мне больно! - завопил он, когда Джордж начал несдержанно вгонять свой член в ранее девственное отверстие своего маленького мальчика. Несмотря на вопли своего сына, старший Глускин лишь стонал он удовольствия, от этих стонов Эдди прямо таки выворачивало наизнанку, наверно, он никогда не слышал ничего более мерзкого и отталкивающего, чем эти стоны. Стоны его собственного отца, который обесчестил его.       Мужчина двигается резкими толчками, больше похожие на импульсы, которые лишь меняют свою частоту. Он закусывает свою губу, наслаждаясь девственной теснотой своего мальчика. У него просто сносило крышу от длительного воздержания и такого сладостного приза. По пустой комнате гулким эхом разносятся шлепки кожи о кожу, которые еще больше отвращали ребенка, который уже лишь безмолвно смотрел в потолок пустыми, ничего не видящими глазами, и давился своими слезами. Он стал похож на простую бесчувственную резиновую куклу, у которой нет чувств, нет эмоций, она служит только для одного, и как раз для этого Эдди сейчас и служит своему папочке. Вдруг Джорджу приспичило изменить угол проникновения, но сделано это было неудачно, так как тонкие и тугие стеночки с еле слышимым звуком разорвались, вызвав новый вопль боли и отчаянья. Эдди снова кричал и снова плакал навзрыд, он чувствовал, как член еще сильнее раздирает его порванную задницу. Кровь начинала течь по яйцам Джорджа и ягодицам Эдди на пол, постепенно создавая алую лужицу, под ребенком. Эдд уже не мог кричать, он лишь хрипел и хватался руками за плечи отца, царапая их и пытаясь его остановить или хотя бы заставить помедлить, но тщетно. Тот был уже на грани своего пика, поэтому остановиться уже никак не мог. - Да, сука, твой папочка уже готов... - прошипел он, начав безжалостно трахать своего сына, чувствуя, как член начинает пульсировать и фактически гореть, а тело сковывает приятная дрожь. Он уже не слышит истошных криков малыша Эдди, он слышит только собственный стоны и то, как его яйца, готовые извергнуть сперму, шлепают о покрасневшую попку мальчика со специфическим звуком. Наконец, мужчина начинает биться в конвульсиях, что-то выстанывая, наверняка, просто какую-нибудь бессвязную чушь, и мощный поток семенной жидкости выстреливает в порванную дырочку его "любимого" Эдди.       Джордж быстро одевается и уходит, пнув напоследок своего сыночка ногой, отчего тот тихо заскулил, но в остальном никак не отреагировал. Мужчина словно и не заметил кровь, которая нескончаемым потоком выходила из тела его сына, но теперь вперемешку со спермой, создавая розоватый оттенок. Мальчик, наконец-то, смог заплакать навзрыд, с трудом свернувшись калачиком на холодном полу, снова ощущая эту волну безумной боли, сковавшей все его тело и все мышцы. Глускин не чувствовал ничего, кроме боли, отчаяния, ненависти, унижения и отвращения. В голове был полный вакуум, Эдд не мог ни о чем думать, он просто лежал и плакал, проклиная всю эту гребаную жизнь.        Глускин был вырван из воспоминаний воплями этой "невесты". Ранее она казалась ему почти идеальной, а теперь только вызывала отвращение. Она такая неправильная, неправильная, неправильная! Нет! Не та! Она не его единственная! Эдди начинает раздраженно стонать, переходя на рык, и отходить от стола. - Не то! - вдруг крикнул он, хватаясь за голову, - Ты просто очередная шлюха! - Глускин чуть ли не срывал голос, крича на бедного парня, прикованного прочными ремнями. А Глускин снова подошел к нему, размахивая ножом прямо перед его лицом, словно угрожая превратить это испуганное личико в мясной фарш. - Такая же гнусная и мерзкая шлюха, как и все они! - он уже начинал хрипеть, голос срывался от истеричных ноток отчаянья в нем, - Сдохни, шлюха! Шлюха! Шлюха! Шлюха! - он резкими ударами стал вонзать нож в грудную клетку бедолаги. Раз за разом, снова и снова, сопровождая каждый удар криком "Шлюха!". Он бил его до тех пор, пока от груди мужчины не осталась просто мясная дыра, заполненная "пюре" из легких и сердца с перемолотыми ребрами.       Эдди отбросил нож в сторону, смотря на свои окровавленные руки. Весь он был в крови своей жертвы. Он сел на пол возле стола и, закрыв лицо руками, стал плакать навзрыд, как когда-то плакал в детстве.