Из синевы во тьму.

- Мистер Глускин, Вы знаете этих девушек? - полицейский протягивает заключенному несколько фотографий.       Они сделаны на старый фотоаппарат, поэтому были не цветными, а черно-белыми. На фотокарточках виднелись едва заметные бардовые кровавые разводы. Эдди бросил безразличный, пустой взгляд на изображения изуродованных девушек, у некоторых из них были выпущены наружу кишки и прочие внутренние органы, у других отсутствовали груди, у третьих были вырезаны половые органы, разрезаны рты и выколоты глаза. Заключенный устремил удивленный взгляд на копа, который его допрашивал. Глускин откровенно не понимал, что он здесь делает, почему его заковали в наручники, которые уже откровенно раздирали кожу рук – настолько они были неудобными. - Я не понимаю… - начал Эдд, но его тут же прервал голос мужчины, который явно еле сдерживал раздражение. - Сосредоточьтесь и посмотрите внимательнее! – со свистом выдохнул полицейский и сложил руки в замок перед собой, изредка потирая большие пальцы друг о друга – нервничал.       Мистер Диклэйн – так звали сурового полицейского – был мужчиной средних лет, хотя выглядел он куда старше из-за частых стрессов, а пропажа его собственной дочери окончательно выбила его из колеи. Его лицо, выражающее глубокую скорбь, было исполосовано бороздками преждевременных морщинок. Ранее главный спортсмен и красавец всего полицейского участка теперь страдал от сердечной недостаточности и избыточного веса.       Глускин осторожно, словно боясь, что его сейчас расстреляют на месте, взял в руки фотографии и, нахмурив брови, стал сосредоточенно всматриваться в лица бедных девушек. Действительно, некоторых из них он, кажется, видел раньше. - Да, кажется, ее я знаю, но остальных никогда не видел. И все же, мистер Диклэйн, я… - он положил карточки обратно на холодный металлический столик, отложив в сторону фото той девушки, которую узнал, это была его старая знакомая из Нью-Йорка. - Это ты их убил, так ведь!? – сорвался полицейский, ударив кулаком по столу, отчего фотографии на нем на секунду подпрыгнули. Это восклицание звучало как утверждение, а не вопрос, будто тот нашел Эдди среди этих трупов, когда Глускин разделывал их на куски. Коп поднялся, нет, вскочил с места и, собираясь врезать заключенному по лицу, уже занес кулак для удара, но мужчину успели остановить подоспевшие вовремя охранники. Они буквально утащили разъяренного Диклэйна из комнаты допроса, пока тот кричал: «Моя дочь пропала, сука! И я знаю, что ее убил ты! Обещаю, ты сдохнешь самой мучительной смертью, мелкий ублюдок!»       Эдди тяжело, испуганно дышал, сердце бешено стучало. Он вовсе не понимал, о чем говорил мужчина. Да, Лили Диклэйн – его прекрасная соседка – была любовью всей жизни Глускина. Он с самого детства был влюблен в ее золотистые волосы и добрую улыбку. А когда из маленькой девочки, которая кормила птиц на своем балконе, она выросла в привлекательную девушку с весьма притягательным, оформившимся телом, Эдди, который тоже превратился в весьма симпатичного юношу, начал за ней ухаживать. Через какое-то время они уже встречались, а потом Эдди стал оставаться у нее на ночь, понимая, что теперь они уже не дети. Он уже было хотел сделать ее своей невестой, но возлюбленная пропала, а теперь ее отец обвинял Глускина в убийстве. Но ведь это же нелепо, так ведь?       В комнату вошел другой мужчина и, судя по значку на груди, тоже полицейский, только этот был куда моложе Диклэйна, и, может, на год-два старше самого Эдди. - Не обращай внимания, Эдс, он не в себе после пропажи Лили, ну, сам понимаешь… - он хитро и коварно улыбнулся, отодвинув стул и сев за стол. Этот парень был куда приятнее и ухоженнее. Свои прямые, не слишком короткие волосы он прилежно зачесывал назад и, вероятно, пользовался гелем для укладки, так как те выглядели слегка прилизанными. Черный деловой костюм, с иголочки, явно шился специально для него, так как сидел идеально, а на серебряных запонках можно было разглядеть причудливые завитушки инициалов. - Мое имя Нилл Капсберк, а ты у нас, насколько мне известно, Эдди Глускин, - вздохнул он, положив на стол папку с личным делом мужчины, и, открыв ее, пролистал несколько страниц документов, - Да, Эдс… дела у тебя не ахти… Я слышал твой разговор с мистером Диклэйном, и я думаю, что… -Почему меня здесь держат!? – возмутился Глускин, недоверчиво смотря в зеленые глаза полицейского, в которых играл огонек какого-то азарта. - Дело в том, Эдс, что тела всех этих девушек нашли, не поверишь где, у тебя в кладовке, Эдс! Да-да, прямо там! А в твоей тумбочке нашли все эти фотографии! – почти восторженно изрек коп и засмеялся, словно рассказал какой-то анекдот, а не историю о нахождении восьми трупов. Эдди посмотрел на него удивленными глазами, словно на полоумного. Он уж точно никого не убивал, этого просто быть не может! Это какая-то ошибка! - Нет… - прошептал он, - Нет! – уже громче, - Нет! Нет! Нет! – закричал Эдди, встав со стула и откинув его в сторону, он сел в углу комнаты, схватив руками голову, покачиваясь, как безумец. - Да, Эдс, да, это ты убил их всех… - с издевкой в голосе начал мужчина. «Сука, не зови меня Эдс!» - мысленно закричал он, чувствуя влажные, соленые дорожки слез на щеках. - Я не убивал их! Нет! – снова завопил Эдди. «О нет, это ты, помнишь, как было хорошо тебе с ними? Сначала ты трахал этих сук, а потом.… Помнишь, что было потом? Помнишь их удивленно-испуганные лица, когда ты вдруг доставал нож? Помнишь их визги, когда ты разрезал их кожу лезвием, как теплое масло?» - голос в голове был одновременно похож и не похож на его собственный. Он говорил то тихо, то срывался на истеричный смех и визг, как будто это был монстр из книг ужасов, которые Глускин иногда читал. Голос этот наводил нечеловеческий ужас, заставляя сердце замереть. «Да-да, Эдди! Ты убийца! Ты чертов маньяк! А помнишь, как ты делал эти фото!? Как ты улыбался, говоря этим дохлым блядям “Давайте сделаем…

***

-…семейное фото, мальчики? – с улыбкой на красивом лице воскликнула тетя Нэнси, держа в руках новенький фотоаппарат, который ей только что выиграл на ярмарке дядя Сэм.       Городская ярмарка – единственное время, когда Джордж Глускин почти всегда трезв, а маленький Эдди всегда счастлив, так как приезжают его родственники: Сэм Линейль и его жена Нэнси (хотя сам дядя Сэм почти всегда звал ее просто Нэн или Нэнни). Тетушка у Эдди была просто святой, она всем сердцем любила этого темноволосого мальчишку и завела привычку привозить ему из Лондона различные игрушки и сладости. Наверно, она это делала из-за того, что приходилась родной сестрой его матери. Женщина была очень похожа на покойную Эмили Глускин, как внешне, так и по характеру. Нэнси так же, как и сестра, любила постоянно заводить многочасовые разговоры про женитьбу, про то, что малыш Глускин должен стать хорошей партией для девушки, хотя Эдди было до этого явно далеко.       Сэм Линейль был довольно крупным, спортивным мужчиной, настоящим добытчиком, охотником, идеалом мужчины. Хотя, как оказалось, не идеальным, однажды Эдди случайно услышал телефонный разговор миссис Линейль с подругой и услышал, что «член у него еле стоит», а «яйца, как два теннисных мяча». Тогда маленький Глускин постоянно хихикал, вспоминая этот разговор, который не должен был услышать.       Эта ярмарка почти не отличалась от многих других. Эдди ходил за руку с тетей Нэн, пока его отец и дядя увлеченно и громко обсуждали последние бейсбольные матчи. Для маленького Глускина это было совсем не интересно, как и то, что сейчас тетушка опять начала длинный монолог про пользу брака. По ее мнению, это был диалог, но сам Эдди в этом «диалоге» иногда угукал и говорил «Да, тетушка». Нэнси купила своему любимому племяннику его любимое яблоко в карамели.       Мальчик не обращал ни на что внимание и с улыбкой на лице наслаждался вкусом лакомства. Вдруг он поймал на себе взгляд отца, похотливый взгляд, сказал бы Эдди, если бы понимал это тогда. Глускин лишь испугался, осознавая, что Джордж смотрит на то, как он облизывает яблоко, потому что карамель еще слишком крепкая, чтобы он смог его надкусить. Но уже через пару минут ребенок забыл про свою тревогу, и остаток дня они провели просто отлично, посетив, наверно, почти все карусели на этой ярмарке.       Домой они вернулись лишь в десятом часу вечера, уставшие, но довольные. Взрослые были немного пьяны, хотя, как ни странно, тетя Нэнси была пьянее всех. Мужчины о чем-то тихо переговаривались между собой, а Эдди лишь сидел и слушал пьяный бред своей тети, не в силах что-либо сделать. Дядя Сэм, однако, выручил его, взяв жену за руку и отводя ее от смущенного ребенка. - Нэнни, крошка, поднимайся в комнату, а я скоро приду… - он довел ее до лестницы и, кажется, шлепнул ее, но, наверное, мальчику это просто показалось.       Женщина захихикала и побежала наверх. Эдд хотел поступить также, но вдруг услышал голос, от которого мурашки побежали по коже, а сердечко испуганно затрепетало. - Эдди, солнышко, иди к папе… - странно, что голос Джорджа не был озлобленным, напротив, ласковым. Наивный ребенок не мог даже предположить, что это была лишь уловка, мерзкая и подлая уловка, придуманная двумя взрослыми мужчинами.       Мальчик повернулся и медленно подошел к старшему Глускину, хотя все его сознание говорило ему, что нужно убежать наверх, закрыться в комнате и лечь спать, с головой накрывшись одеялом, но ноги продолжали нести его в сторону Джорджа. Как только мальчишка подошел к нему, его посадили на колени и настойчиво, бесцеремонно стали гладить его по ноге, мерзко шепча на ухо: - Ты же будешь сегодня хорошим мальчиком, Эдди? Так ведь? - грубая мужская рука переместилась выше, сжимая худощавые юношеские бедра.       В этот момент что-то внутри Эдди надорвалось, кажется, это был инстинкт самосохранения, так как ребенок мигом рванул в сторону лестницы, но споткнулся на первой же ступеньке, не заметив, что шнурки его кед развязаны. Глускин больно ударился, разодрав щеку, кровь пошла носом, голова кружилась, будто его оглушили. - Ты меня тревожишь, Эдс, очень меня тревожишь! – зарычал отец, рывком подняв его с пола и отвесив ему такую мощную пощечину, что голова мальчика резко повернулась в сторону, так, что Эдди чуть не свернул шею. Правая часть лица словно потеряла на секунду чувствительность, но потом щека вспыхнула пламенем боли, покраснела, создавая след от мощной ладони Джорджа.       Снова подвал. Он снова обнажен. Снова. Снова. Руки связаны над головой так крепко, что кончики пальцев начали неприятно неметь, но ребенок даже не пытался просить ослабить хватку. Он провинился и теперь получит свое наказание. Сполна. Спиной он чувствует холод металлического столика под собой, поскольку он небольшой, то ноги свисают вниз, но их тут же умудрились привязать к ножкам этого ненавистного Эдди предмета мебели. Попа мальчика частично свисала с края, как и было задумано. Эдди закрыл глаза, тяжело дыша, стараясь сдержать слезы. Он услышал щелчок, вспышка чуть, подсветила тонкую кожу век. Глускин младший открыл глаза, желая понять, откуда шел звук, и понял, что лучше бы не открывал глаза. Его дядя стоял рядом, вывалив из брюк небольшой, но толстый член, пока что вялый, и держал одной рукой фотоаппарат, то и дело нажимая на кнопку, чтобы сделать очередной снимок обнаженного и беззащитного племянника. Стало безумно стыдно и мерзко от увиденного. - Ты был плохим мальчиком, Эдди… Ты знаешь, что делают с плохими мальчиками, м? Их наказывают, и ты получишь свое наказание! – Джордж достал кусок воска и горелку, поставив их рядом с собой. Восковой кирпичик он положил в широкую чашу и оставил плавиться на огне горелки. Отец нахмурился и осмотрел своего сына, словно оценивая его, но потом решил, что что-то не так и подошел к голове Эдди, цепляя на его шею ошейник, к которому можно было прикрепить веревку, что он и сделал.       Через пару минут Глускин младший слегка поменял свое положение. Теперь его голова была откинута назад и надежно закреплена в этом положении веревкой, которая шла от его ошейника к крюку, вделанному в пол, руки мальчика были все также связаны, вот только заведены вниз с согнутыми локтями. Воск уже начинал подкипать, и старший Глускин довольно потирал руки, любуясь своей работой.       Мальчишка затрепыхался, как мотылек, пытаясь высвободить хотя бы руки, но тщетно. Джордж был моряком и узлы вязал неплохие, настолько крепкие, что было больно. Эдди со слезами на глазах смотрел на перевернутый мир, в висках гудела кровь, казалось, что в голове маленький человечек начал бить молотком, причиняя невыносимую боль. Шея затекла быстро, а глаза начали болеть, мальчик начал быстро моргать, пытаясь согнать это неприятное ощущение напряжения в глазных яблоках.       Он слышал редкие щелчки камеры, но был не в состоянии даже повернуть голову, может, это даже к лучшему, не очень-то хотелось сейчас увидеть мерзкое, ухмыляющееся лицо своего дяди. На его часто вздымающуюся грудь капнуло что-то невыносимо горячее, и мальчик тихо заскулил от неприятных ощущений, начал извиваться так, как мог, но получалось только двигать бедрами из стороны в сторону. Ребра выпирали под тонкой, бледной, гладкой юношеской кожей, на них попадали новые и новые капли обжигающего воска, а, попадая на небольшие розовые соски, застывающая жидкость вызывала новую, куда более мощную волну боли. В глазах потемнело, казалось, он сейчас выскользнет из сознания, погружаясь в небытие. Но нет, удар ремня по бедрам привел Глускина в чувство. Отец встал между разведенных стройных ножек ребенка, и тот почувствовал влажную, горячую штуковину, которая упиралась меж его ягодиц, терлась о них, оставляя тошнотворное ощущение на коже. Хотя, сейчас все для Эдди казалось тошнотворным: слепящий свет лампы, находящейся прямо над ним, холодный стол, на котором лежал Эдди, веревки, не дающие пошевелиться, застывающие капли воска на груди, эта горячая штука старшего Глускина, которая настойчиво искала вход в юное тело, звуки затвора фотоаппарата дяди Сэма и эти мерзкие смешки двух взрослых мужчин, которые издевались над беспомощным ребенком.       Вспышка боли заставила мальчика широко раскрыть глаза и закричать. Его тело словно разорвало на части, кажется, он даже почувствовал стекающую по ноге кровь, хотя все еще надеялся, что ему просто показалось. Поясницу обожгло, как огнем, когда в него начали грубо толкаться, вовсе не церемонясь, словно Эдди был простой резиновой куклой для удовлетворения плотских потребностей. Слезы текли по красивому детскому лицу, искаженному гримасой боли. Щелк       Чертова камера. Из-за нее Эдди было еще больше стыдно за себя, от этого было еще больнее, хоть мальчишка и пытался привыкнуть к этим ощущениям вбивающегося в зад члена, который, как казалось Глускину младшему, уже начинал разрывать все внутренности внутри. Если бы Эдди мог поднять голову и посмотреть на свое тело, он бы увидел, как поднимается и опускается бугорок на его животе, так глубоко внутрь мог забраться его отец. Щелк-Щелк       Ребенок зажмурил глаза, чтобы можно было хоть как-то отвлечься от происходящего, может ему повезет, и он потеряет сознание. Вдруг мальчик почувствовал какой-то странный запах очень явно, будто его источник находился прямо перед носом. Эдди открыл глаза и тут же закрыл, так как прямо напротив его лица подергивался налитый кровью член Сэма, испещренный крупными синими венами. К горлу тут же, как по расписанию подкатил вязкий, как густой мед, комок тошноты, Эдс еле смог пересилить его, почему-то он подумал, что если его сейчас вырвет, то он просто захлебнется собственной рвотой, так как повернуть голову не было возможности. Теперь он почувствовал себя загнанным в ловушку. Нет, не то что раньше Эдди чувствовал себя больно свободным, но в его маленькой, светлой детской душе тлел серебряный огонек чистой надежды. Хотя на что? На то, что это когда-то закончится? Прекратятся эти пытки, дробящие созревающую личность и хрупкий разум на мелкие, кровоточащие обломки? Может быть, но сейчас и этот свет надежды в нем просто угас, погружая все сознание в вязкую и пугающую тьму, будто поглощая его всего, увлекая на самое дно бесконечной беспомощности.       Эдди уже не ощущал физической боли, может быть только отстраненное жжение в истерзанном заднем проходе. Нет, боль, которую совсем юный, хрупкий, слабый мальчик испытывал внутри была куда сильнее. Ее центр находился аккурат под покровом кожи, мышц, ребер (не впервые сломанных), зажатый двумя слабо работающими легкими. Да, сердце болело невыносимо, будто внутри что-то надорвалось, разбилось. Именно в этот день разум Глускина младшего превратился в дымящиеся руины былых надежд и мечтаний, которые впоследствии Эдди будет пытаться тщетно восстановить. Щелк       Все происходит словно в тумане, словно от мира его отделяло толстое матовое стекло. Мальчик не замечал, как его бедра сдавили до боли, а потом снова начали пытать бледную кожу горячим воском, а в глотке свободно двигалась чья-то елда, хотя оттого, что он почти сразу понял, чья, легче не стало. Новый приступ тошноты сдержать было куда сложнее, так как теперь Эда еще и трахали в рот, не церемонясь, так, что тяжелые, крупные яйца, как у быка осеменителя, бились о щеки мальчика. Губы припухли и начали болеть, а слюны было так много, что она медленно начинала собираться у уголков рта и стекать вниз, к ушам, тонкими струйками. Кажется, Глускин младший уже начинал терять сознание от того, что с одной стороны в его истерзанное тело вбивается его собственный отец, иногда смеясь и что-то говоря, а с другой стороны его рот насилует его дядя, не так, как отец, иногда теряя темп, отчего дыхание мальчика окончательно сбивалось, и повышалась вероятность задохнуться. Щелк-Щелк       Теперь движения обоих ускорились, и уже не было слышно коротких насмешливых разговоров, лишь хриплые, низкие мужские стоны… и щелканье затвора фотоаппарата. Щелк       Ребенок вдруг словно очнулся ото сна. Боль стала ярче в сотни раз, как и отвращение от ощущений пульсирующих органов внутри. Эдди вдруг тоже издал тихий стон отчаянья, превращенный в глухое, еле слышное мычание. Щелк - О, да, Эдс, какое у тебя нежное горлышко… - прохрипел Сэмюэль , готовясь к своему скорому финалу. Да, именно в ЭТОТ самый день мальчик возненавидел это мерзкое сокращение «Эдс», потому что это сразу воскрешало в разрубленной на куски душе воспоминания о животных, низменных стонах и шлепках кожи о кожу. Щелк-Щелк       Еще немного, осталось так немного, нужно только потерпеть… Щелк       Еще… Щелк-Щелк Совсем… Щелк-Щелк       Немного… Щелк-Щелк-Щелк       Раздались победные громогласные стоны, и мальчика накрыла новая волна всепоглощающего отвращения и желания оставить содержимое желудка прямо на этом полу. Отец и дядя до боли вжались в его тело: Джордж стиснул худощавые бедра мальчика пальцами так, что на коже остались яркие красные черточки от криво подстриженных ногтей, Сэм взял лицо Эдди в руки и заставил принимать его горячую, горькую на вкус сперму. Вязкую влагу он почувствовал и в своем растраханном отверстии, отчего по телу прошла мимолетная дрожь.       Наконец-то его тело покинули, оставив за собой навязчивое ощущение грязи, мерзости, которую хотелось поскорее смыть. Он хотел сплюнуть эту горькую жижу, которая все еще была в его рту и хранила ДНК ненавистного дядюшки, но голову все еще не было возможности повернуть, как и пошевелить руками или ногами. Щелк-Щелк - Фото…

***

«”…на прощание,” – так ты им говорил перед тем, как заложить их вонючие, разлагающиеся тела в кладовку!? Так, Эдди!?» - продолжал насмехаться голос в его голове…