Vallis Umbrae Mortis

             

— Я полагаю, что есть некая сила, некое невидимое злонамеренное присутствие чего–то, что постоянно вокруг нас, каждый день. И оно определяет время смерти каждого из нас. Мы называем это нечто Дьяволом. Но лично я не стал бы применять религиозные термины. Я предпочитаю называть это «сама смерть».

— Значит, всех нас окружает смерть?

— Именно так. Каждый день, в любом месте, постоянно.

— Значит, каждую секунду мы все должны готовиться к возможной смерти?

— Именно это я и хочу сказать. Ибо в конце концов никому не избежать смерти. И, быть может, сегодня ваш черед умереть.

«Пункт Назначения», 2003

                    Звонок телефона! О, это было не просто банальное «дзынь-дзынь», нет! Это был целый оркестр возмущённых звуков, симфония пробуждения, исполненная на самых высоких, самых пронзительных нотах! Словно кто-то решил проверить акустику комнаты, взяв за основу её драгоценный сон. Телефон, этот маленький гаджет, решивший поиграть в дирижера, неумолимо трезвонил. Экзистенциальный кризис для спящего человека! Каждая нота этого телефонного концерта, казалось, танцевала джигу прямо на её лице, щекотала нос и упрямо твердила: «Просыпайся! Сказка окончена, пора в реальность… или хотя бы проверить, кто там звонит в выходной!».              — Нет, ну это просто издевательство какое-то! — проворчала Джоанна.        С утра в выходной Джоанне Риверс не смел звонить никто. Вот вообще никто. Ни одна живая душа.        Все те, кому казалось, будто они её знали, полагали, что по утрам в выходные та отсыпалась, ибо свято верили, что такая, как она, всю ночь накануне просто обязана была развлекаться — ведь незамужним тридцатилетним девушкам, не обременённым детьми, положено развлекаться, когда выдаётся возможность. Даже смешно. Те же, кто на самом деле знал ее — а таких, надо сказать, было немного, ведь чтобы пересчитать хватило бы и пальцев одной руки — были уверены, что та опять всю ночь ухаживала за своей больной бабушкой. И те, и другие были неправы, конечно же, хотя осуждать их за это было глупо, тем более, если последние и были неправы, то лишь отчасти.        А телефон все надрывался, настойчиво пытаясь разбудить девушку, что вчера так и не дошла до кровати, уснув прямо за столом с распахнутым ноутбуком. И, честно говоря, сначала Риверс вообще не хотелось отвечать на звонок. По её скромному мнению, никаких хороших новостей звонок, раздавшийся в выходной с утра, не сулил. Скорее всего, какие-нибудь пустяки: реклама товаров по телефону или же просто кто-то ошибся номером. Выждав пока телефон прозвонит пять раз, словно бы проверяя настойчивость будущего собеседника, Джоанна все же ответила на звонок.              — Здравствуйте! — вещал бодрый женский, явно подкованный в ораторском искусстве, голос. — Это стоматологическая клиника «Веста»! У вас есть уникальная возможность проверить…        Как и следовало ожидать. Никаких хороших новостей звонок, раздавшийся в выходной с утра, не сулил. А ещё говорят, что утро понедельника обычно тяжёлое, но на поверку утро субботы не сильно от него отличалось. Джоанна даже дослушивать не стала — ей совершенно не сдались уникальные возможности что-то там проверить в стоматологической клинике: благо, хоть с зубами проблем не было.        Джоанна Риверс всегда держалась подальше от суеверий, глупых верований и прочего, предпочитая твёрдо и прочно стоять обеими ногами на земле. Да, именно что «всегда». Ведь даже в детстве не особо понимала, что такое «вера в Бога», но это совершенно не мешало ей каждое утро по воскресеньям ходить в церковь с матерью — иногда к ним присоединялся отец, однако подобное случалось настолько редко, что хватит пальцев одной руки, чтобы подсчитать все те «разы». Также, это не стало препятствием к тому, чтобы молиться перед завтраком, обедом или ужином — в такие моменты девочка относилась ко всему проще, чем взрослые, предпочитая не просто благодарить за еду на столе, но даже успевала попросить у загадочного Бога мороженое или еще что, правда, ни мороженое, ни что бы-то ни было ещё после таких просьб, как правило, ни появлялось. Вот так девочка со всей этой своей острозаточенной приземленностью и выросла. К чему это?.. Точно. Джоанна в Бога не верила, но при этом считала, что вот для таких вот «рекламщиков» есть отдельный котёл где-то так в несуществующем аду.        Девушка, протяжно и сладко зевнув, посмотрела на часы на экране мобильного — было двенадцать часов утра. Поздновато, обычно она просыпалась раньше: видимо, удалось немного расслабиться из-за того, что бабушка находилась сейчас не дома, а в больнице… это само собой привело к тому, что свободного времени стало больше, как и тех крох спокойствия, которые обычно наскребались с трудом, ведь за бабушкой сейчас не нужно было присматривать круглосуточно, лишь привозить необходимое в приёмные часы. Поздновато — да. Но лично Джоанне, читавшей всю ночь новеллу «Corona Spinarum», собственное внезапное пробуждение от дурацкого звонка совсем не казалось поздним, скорее уж, преступно ранним. Даже захотелось подняться, как-то доковылять до кровати и со стоном упасть на подушку, для верности накрываясь одеялом с головой, хотя о том, что убила на новеллу целую ночь, не жалела, ну, почти. В детстве вообще как-то легче верилось в то, что одеяло — универсальное средство защиты, и стоит укрыться им, то никакие «подкроватные монстры» ни за что не доберутся. Может, с монстрами такое и правда срабатывало, но с реальными проблемами одеяло никак не могло помочь, сколько под ним не прячься. Честно? Джоанна с удовольствием сейчас сама бы добровольно отдалась на съедение какому-нибудь монстру, однако, видимо, они сами сбегали в ужасе, стоило ребенку хоть немного повзрослеть. Даже жаль.        Так что, пришлось брать себя в руки и подниматься, хотелось того или нет — сегодня ещё было много дел, пусть по календарю и значился выходной.        Первым пунктом в плане дальнейших действий значился душ. И именно туда девушка и направилась, взъерошивая на ходу свои волосы и все еще немного сонно щурясь, будто бы не проснулась до конца.        А ведь раньше все было как-то иначе…        Помнила, как в детстве мама прямо из форточки кричала, казалось бы, на всю вселенную: «Пора домой!». И Джоанна уже тогда знала, что это «пора домой» было почти кодовым словом, которое означало, что на кухне уже стоит тарелка с пресным пюре, куриными котлетами на пару и кисель с плёночкой сверху — от одного воспоминания об этом к горлу подкатывала тошнота! — а ещё банан на десерт… бананы особенно не нравились, до сих пор жалела, что за годы на них так и не выработалась стойкая аллергия! Все — исключительно нежирное, несолёное, диетическое, приготовленное точно по брошюре русского врача А.Червонского «Стол #5. Руководство для пациентов, страдающих заболеваниями желудочно-кишечного тракта».        Да, Джоанна Риверс страдала этими чертовыми заболеваниями и некоторыми другими, начиная с самого рождения. И все было зафиксировано в нескольких толстенных карточках из детской больницы. Для сравнения: у бывшего одноклассника Джейка Смитсона такая карточка была лишь одна — тощая, как Роза из параллельного — и самая примечательная запись, которая в ней красовалась — «ОРЗ», случившееся лишь однажды в пятом классе.        Хотя, наверное, ничего в толстенных карточках удивительного не было. Все-таки Джоанна родилась на два месяца раньше срока, не весила и килограмма. Надежды на то, что девочка выживет, почти не было, врачи твердили про один единственный процент того, что её лёгкие раскроются, а сердце будет биться — даже отец не верил, заявив, что мол: «ничего страшного, ещё одного заделаем, если с этим не получится». Но совсем ещё юная, едва родившаяся, Джоанна боролась за свою жизнь, и с того момента ей предстояло бороться за нее и впредь. На самом выживании сразу после рождения ничего не закончилось. Мать была ей рада, а вот отец хотел здорового и крепкого сына, который будет ходить с ним на охоту с рыбалкой и вырастет настоящим мужиком, что бы это ни значило. Но на свет появилась хрупкая и болезненная девочка, которая едва не родилась мёртвой. Роды проходили тяжело и раньше условленного срока, а закончилось все тем, что новоявленные родители узнали о том, что родившаяся дочь будет их первым и последним ребёнком, больше мать родить не сможет. Так девочка, что отчаянно боролась за свою жизнь, стала огромнейшим разочарованием для своего отца, едва появившись на свет. За это в награду ей досталась совершенно его неограниченная нелюбовь.        Что значит «быть успешной к тридцати годам»? Вопрос сложный и простой одновременно. Сложность в том, что у каждого свои критерии успеха. Простота? Есть ещё и общие «показатели», по которым как-то легче измерить собственную успешность. Кто цепляется за самореализацию, кто-то за деньги, кто-то за семью… вариантов много, но успех вроде как скрывался именно в достижениях. И с учётом всех обстоятельств Риверс никак не могла стать успешной, однако достижений у неё все же хватало.              Кто такая вообще Джоанна Риверс? Внешность самая обычная, хотя ее и можно назвать симпатичной. Самые обычные, не узкие и не пухлые, губы. Да, глаза большие, распахнутые, но цвет тусклый, светло-серый. Кожа светлая, бледная, как олицетворение болезненности. Нос чуть вздернут кверху. Нет, никакого нелепого поросячьего пятачка. Вздернут он был именно что слегка, словно в нелепой попытке по-своему подчеркнуть независимый характер и ослиное упрямство девушки. Чёрного цвета, чуть завивающиеся, волосы были почти всегда распущены и своими кончиками доходили до плеч. Еще эти вечно холодные руки и ноги. Да, внешность не отталкивала, была приятной, но не более. Пожалуй, единственное, что выделялось, так это фигура. Стройная, хрупкая. И все же… она была совершенно обычной, вот и все. Ей самой хватало. И ладно. Но не суть…              Если верить интернету, численность населения Земли оценивается в примерно восемь миллиардов и девять миллионов человек, а конкретно в Великобритании проживает шестьдесят восемь миллионов двести шестьдесят пять тысяч двести девять постоянных жителей, и по этому показателю страна занимает девятое место в мире по численности населения. Джоанна Риверс ничем не отличалась от прочих, не выделялась, порою ей казалось, что она и вовсе была лишь одной из цифр из тех шестидесяти миллионов двухсот шестидесяти пяти тысяч с «копейками», не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялась где-то в середине, став просто частью статистики, что ее вполне устраивало… наверное?        С самого детства она не была из тех детей, чьи невинные лица с искрящимися широкими улыбками красовались на школьных фотоснимках. Изгой? Или звезда класса? Скорее, первое, нежели второе: все из-за слабого здоровья.              Попыток вписаться в общество «нормальных людей» не оставила — хотя бы чтобы мать не сильно расстроилась и чтобы отец реже поднимал руку. Действительно, старалась. Наверное, если сейчас встретить её воспитателей из детского сада или начальной школы, те обязательно её вспомнят, заверяя: «Джоанна всегда была очень послушной и скромной девочкой! Золото, а не ребёнок!» — щеки у девушки до сих пор болели, ведь в те годы её частенько за них с усилением щипали. Однако несмотря на это в школе не блистала, хотя та же математика давалась легко, но ей она нравилась не слишком сильно. Нет, она была отличницей, но без побед в конкурсах и олимпиадах — имелись детки позаметнее. Спортивных достижений тоже за ней не числилось, что особенно расстраивало отца. По началу, правда, все было чуточку лучше в отношениях с отцом, ведь Джоанна профессионально занималась фехтованием и была в этом весьма талантлива, однако когда из-за ухудшегося состояния здоровья пришлось бросить, отношения с отцом окончательно испортились.        Зайдя в душевую кабину, включила воду, повернув кран до упора. Обжигающие своим холодом струи тут же окутали ее с ног до головы. По телу пробежала череда хаотичных мурашек. Джоанна поморщилась и закрыла глаза, откинув голову назад. Какая-никакая, но вода приносила облегчение. Она могла сделать воду погорячее, чтобы повалил пар, согреться и почувствовать себя немного уютнее, но почему-то не стала этого делать. Сейчас нужно было именно взбодриться, а холодная вода для этого подходила лучше всего.        Иной раз Джоанна надеялась, что у неё все было не так, как запомнилось. А что? С пятого класса читала некоторые биографические книжки. И не могла избавиться от странного ощущения. Детство известных людей зачастую казалось напомаженным муляжом, украшенческой бутафорией, за которой прятали разного рода «некрасивости». Порою Джоанну почти тошнило от засахаренного мармелада, липшего к зубам: чужие матери в таких же чужих воспоминаниях — всегда нежны, отцы — заботливы, умны и мужественны, бабушки с дедушками — образцы мудрости и доброты. Вот и получалось так, что либо в книжках все врали, либо Риверс запомнила все не так, как было на самом деле.        Были вещи, которые Джоанна помнила в точности. Например, она не любила ездить к бабушке и дедушке по отцу. Её там частенько называли ненормальной, а из игрушек была только бутылочная открывалка с железным котом из мультика «Том и Джерри» и, собственно, сами пустые бутылки, хотя не то, чтобы ей вообще особо требовались игрушки. Вроде говорят, что бабушки и дедушки вкусно кормят и дарят подарки. Первого не происходило, а второе… их подарки всегда покупал отец, дарил их тоже он, но всегда говорил, что это от них, прямо как с Сантой Клаусом, с той лишь разницей, что в отличие от бородача, бабушка с дедушкой существовали. Забавно то, что Джоанна понимала, что подарки покупает отец, отец тоже явно понимал, что дочь все понимала, но странная игра продолжалась, пока не умерла бабушка. Дедушка женился во второй раз. Появилась новая бабушка. Ситуация изменилась. Подарков не стало вовсе. С бабушкой и дедушкой по маминой линией ситуация была лучше. Дедушку Гейба Джоанна очень любила, тот был моряком и часто рассказывал интересные истории, особенно нравилось слушать про Бермудский Треугольник. Но, к сожалению, здесь тоже было все не так мармеладно. Сколько себя помнила, бабушка всегда писала стихи, красиво одевалась и… ругалась на дедушку. Крики про «яйца висят» до сих пор звучат в ушах, хотя значение поняла лишь со временем. Джоанна четко помнила, что ей было обидно. Дедушка убирал, готовил, гулял с собаками, ходил по магазинам, чинил все, что требовало починки, работал на даче, но в ответ слышал лишь, что убирал недостаточно чисто, готовил плохо, гулял с собаками так же, как готовил и руки якобы у него тоже были кривые. Было плохо, если он ни с кем не поздоровался на улице, но так же плохо было, если поздоровался. Джоанна не понимала, почему все не так, но любые попытки заступиться делали все только хуже. В итоге, из всех бабушек и дедушек, осталась только бабушка по маминой линии и Джоанна до дрожи в пальцах боялась сказать вслух, что хотела бы, чтобы остался дедушка Гейб, но… её никто не спрашивал.        С родителями все сложнее. Мама всегда была рядом с ней. Добрая и немного наивная домохозяйка. Сколько Джоанна себя помнила, она лила слёзы и всю жизнь проводила то рядом с дочерью, то в очередях к кабинетам в больницах и штудировании методичек, то в уходе за своими родителями, то выводя отца из очередного запоя. Джоанна её очень любила — правда-правда. Но стало сложнее, когда для неё она перестала быть человеком, а стала набором диагнозов, с которыми можно вполне жить, однако для собственной матери, казалось, её дочь была почти при смерти, о чем она с удовольствием и взахлёб рассказывала соседям, продавцам в магазинах и всем остальным, кого встречала, получая дозу сочувствия каждый раз. Хотелось бы знать, что у неё творилось в голове, но Джоанна порою даже не знала, что в ее собственной, так что не ей разбираться в чужих, верно? Отец… Джоанна помнила, как писала Санта Клаусу, когда ещё верила в него, чтобы отец чаще бывал дома, но чуда не произошло. А когда верить в волшебника уже не получалось, мечтала, чтобы отец дома вообще не появлялся. Почти забавно даже. Джоанна не помнила, когда конкретно отец начал пить, но зато знала, что всегда была его разочарованием. Отца не устраивало все: внешность, что учится много, что учится недостаточно, что умная, что глупая, что здоровье слабое и так далее по бесконечному списку — из-за этого Риверс подчас себя чувствовала дедушкой Гейбом. На одном разочаровании все не закончилось. Где-то после пятого класса оно дополнялось оскорблениями и тумаками. Да, осложнилось все в школе. И ведь она могла отчасти понять отца: у того были ожидания, которые не оправдались… от подобного горчит на языке, Джоанна знала по себе. Мать пыталась защитить её от отца, но вмешивалась почему-то всегда с опозданием, которого хватало, чтобы отец уже успел закончить, выпустив пар.        Конечно, ещё оставалась робкая и глупая надежда, что все эти воспоминания выдуманные и ненастоящие. Верить во все получалось все сложнее, но Джоанна долгое время продолжала цепляться за это.        Немного приободрившись, вылезла из полупрозрачной душевой кабины. Быстро отряхнулась, как это делают кошки. Взяв полотенце, она вытерлась насухо, одновременно немного разогревая свою кожу мягкой тканью. Взгляд скользнул по зеркалу, выхватывая там отражение самой себя…        Честно? Джоанна почему-то верила, что с переездом и поступлением в институт все изменится, причём, само собой. Типа «новая жизнь» или что-то вроде.        В нас всех на плодородной почве из собственных мечтаний, удобренной кинематографом и литературой, взросла своего рода житейская ловушка — непоколебимая уверенность, что все изменится, что стоит закончить школу и поступить в университет, сразу заведём друзей на всю оставшуюся жизнь, словно «друзья» походили на собак и самозабвенно ждали, когда мы явимся в питомник, что влюбимся, реализуем себя, что все обязательно будет хорошо... да-да, именно это слово, именно «обязательно». Но реальность работает получше вытрезвителей, бьет буквально наотмашь. Это растиражированное фильмами, сериалами, книгами и комиксами наличие «хэппи-энда» — не какая-то там монументальная обязательность, а исключение. Да, везёт лишь единицам, остальному же большинству остаётся лишь пережёвывать прогорклую серую действительность, которая неприятно хрустит на зубах и раздирает глотку в мясо.         Действительность Джоанны не была серой. Да, все так. Её действительность была бесцветной и совершенно диетической — оставалось лишь давиться, отчаянно пытаясь проглотить.        Джоанна хотела поступить на факультет журналистики, чтобы когда-нибудь в будущем написать свою книгу — утопически. И она даже сказала об этом, а потом долго пряталась от отца под кроватью, чихая от пыли, пока мужчина пытался поймать её за лодыжку, чтобы «выбить дурь» из головы. Итог? Джоанна поступила на бухгалтера, благодаря тому, что ректором вуза был армейский друг отца, забыв о рисовании так же, как и фехтовании когда-то.        Переезд был неожиданным, но желанным, по крайней мере, в начале, ведь Джоанна надеялась на новую жизнь. Но… Видимо, даже собственной матери надоела слабость и болезненность дочери, особенно после того, как они с отцом усыновили маленького здорового мальчика из детского дома. Так Риверс и оказалась сослана к бабушке, как нечто ненужное, хотя официальная причина и звучала иначе — родители все объясняли тем, что дом бабушки находился близко к университету, да и за самой бабушкой, что утратила возможность ходить и болела альцгеймером, нуждалась в круглосуточном охоте, в Джоанна уже как раз взрослая, ответственная… почему бы и нет?        Дни новой жизни Джо проходили крайне упорядоченно, почти по расписанию. Раннее пробуждение, душ, таблетки, потом следовало накормить бабушку, обтереть её, попутно сменив памперсы, помочь принять таблетки, обработать места, где возможны были пролежни, накормить, после диетически позавтракать и, дождавшись прихода самостоятельно нанятой нянечки, уйти в университет на занятия. Там, как правило, ничего особенного не случается. Потом возвращение домой, необходимые бабушке процедуры, кормёжка, снова смена подгузника, купание, таблетки, укладывание спать в подготовленную постели и только потом подготовка домашнего задания. Отбой в одиннадцать, хотя иногда Джоанна задерживалась за чтением или просмотром чего-то. Единственными отдушинами стали: новеллы, отвлекающие от действительности. А так… именно такой была её обычная ничем непримечательная жизнь с глубоко проникнувшей в неё диетичностью.        Так что, не изменилось ровным счётом ничего. Ну, кроме разве что для матери Джоанна перестала существовать, жила с бабушкой, за которой и присматривала, выслушивая её оскорбления и прочее неприятное бормотание, рождённые болезнью. Сама учёба, к слову, шла средне: расчёты все так же давались легко, но Джоанне не нравилось и от того сосредоточиться не получалось. Но не бросила, а продолжала пытаться учиться. А все почему? Джоанна прекрасно была знакома со словом «долг» и ей мать с отцом уже сотню раз повторили, что выучиться на бухгалтера будет правильно, ведь так она сможет помочь отцу с его бизнесом, который был едва жив из-за его алкоголизма. Риверс отчаянно старалась не ощущать этой тяжести обязательств, принять свой долг, как что-то незыблемое, нерушимое и естественное, выводя все остальное за своеобразные границы, как «не столь важное». Вот только с каждым днём получалось все труднее.        Если бы у неё спросили: «Что ты чувствуешь прямо сейчас?», она бы ответила просто — «потерянность». Возможно, добавила бы еще «наверное». Внутри была лишь пустота. Да, не чувствовала ничего. Будто ей плевать, перегорела. Наверное, какой-нибудь мозгоправ в такой ситуации посоветует начать вести дневник, попытаться объяснить письменно свои ощущения. Но Джоанна не сможет написать. Слов просто не найдется. Да и как-то поздновато для чего-то подобного. Вот ведь ирония, не правда ли? Она не чувствовала ни черта. Вообще ничего. Люди считают боль худшим ощущением... это не так. Что может быть хуже этой бесконечной тишины внутри него? «Да что с тобой не так, Джо?» — вопрос напрашивался сам собой, и в ответ на него так и хотелось крикнуть: «Слишком много! Слишком много чего не так! В этом и беда, да? Много чего не так, и это не изменить. Никак.».        Книги стали отдушиной — да. Особенно новеллы, манхвы, отомэ-игры. По крайней мере, именно с ними не чувствовалась окружающая зияющая пустота, точнее, не ощущалась со столь зудящей чёткостью.        В этом не было ничего удивительного, наверное. В конце концов, всех привлекают таинственные истории, наполненные мистикой и самым настоящим волшебством, приключениями. Да и как иначе? Людей испокон веков окружают всевозможные тайны и загадки, уходящие своими корнями в глубь самых древних и тёмных времён, когда ещё верилось, что в болотах живет чудовища, а в лесах нимфы и эльфы соседствуют со страшной ведьмой. Сказки и мифы разных народов рассказывают нам о, казалось бы, невообразимых сверхъестественных событиях, многие из которых никак не соотносятся с реальными историческими и научными фактами. Не всегда стоит искать объяснение, либо смысл случившегося. Некоторые вещи лучше принимать, как данность, какими бы фантастическими они ни казались. Ведь искать так называемую «правду» себе дороже. Как известно, любопытство сгубило не одну кошку — так… к чему испытывать судьбу? Джоанна всегда любила истории, способные оторвать от реальности, от серой действительности, пропитанной пробками, вечным подсчетом времени и вкусом остывшего, отдающего неприятной горечью, кофе. Она действительно любила бесчисленные миры, созданные чужими руками и фантазией, сбегая туда всякий раз, когда была такая возможность — появлялась та не часто, ведь почти круглосуточный уход за бабушкой и учёба забирали практически все время. Лишь недавно, когда бабушку забрали в больницу на плановое обследование, стало чуточку легче.        Но последняя книга…        Честно? Джоанна и раньше о ней слышала. Так вышло, что та, едва появившись на полках в магазинах, тут же ворвалась во всевозможные топы, и не говорил о ней только ленивый или немой. Что тут скажешь? Те, кто ее продвигали, постарались на славу. Ведь Риверс в самом начале была одной из первых заинтересовавшихся. Однако одной аннотации хватило, чтобы потерять интерес — как на ее взгляд, ничего нового, интересного или хоть сколько-то заслуживающего внимания в этом «молодежном бестселлере» не было. И не сказать, что ее суждение было необъективно и поверхностно. Джоанна прочла слишком много книг, как тех, что из категории «классика», так и более современных, что и позволяло ей судить и оценивать до крайности объективно — по крайней мере, она так считала. Так что, читать этот «бестселлер» с довольно поэтичным названием «Corona Spinarum» в планах не было, даже не прикоснулась бы к нему. Но, как говорится, у мироздания были совсем другие планы. Хотя, конечно же, мироздание тут совершенно не причём — до той, кто была лишь одной из цифр в статистике, не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялась где-то в середине, став просто её частью, мирозданию не должно было быть никакого дела. Все из-за подруги по переписке — наверное, слово «подруга» не совсем подходящее, но они неплохо ладили, к тому же, Роза была одной из немногих людей, с которыми Джоанна поддерживала общение довольно-таки длительное время. Собственно, именно Роза упросила прочитать «Corona Spinarum». По правде говоря, в последнее время и вовсе начало казаться, что Роза помешалась на этой книге и на Люмьере Этернель-де-Лор — один из главных героев всей этой истории, эдакий «прекрасный принц», если утрировать до абсурда — которого она зовёт по простому «Люм», ведь об его длиннющее имя и язык сломать можно. Больше радости у подруги вызывало лишь то, что автор планировал написать ещё несколько книг, как всегда случается со всеми бестселлерами, из которых прибыли выкачивали до последнего. Джоанна же держалась стойко, вот только, когда беспрестанные уговоры стали вызывать мигрень, все же сдалась — от книг ведь ещё никто не умирал, верно? За две ночи, продираясь сквозь тесные печатные строки, удалось добраться лишь до середины, так и уснув на книге, жалея, что вообще ее открыла. Но бросить все «на полпути» Риверс не могла. Почему? Вот такой принцип: начав читать что-то, всегда добиралась до конца вне зависимости от того, плоха ли книга или нет, впрочем, этот принцип касался лишь ее хобби, не более. К тому же, один персонаж ей всё же понравился, но и его бездарно слили.              Так… О чем же книга? О любви, конечно, но с явной попыткой посягнуть на что-то более серьёзное и глубокое — попытка, по мнению Джоанны, была неудачной. Ну-у-у… на самом деле, сама книга оказалась не настолько трагически ужасной, как казалось в самом начале. По сути, это роман того самого типа, где магия является чем-то повседневным, нет компьютеров или телевизоров, которые бы нарушили атмосферу красивого и благородного псевдосредневековья, дворяне, рыцари, прекрасные дамы с веерами, сражения за власть и за любовь, и в центре всего этого находилась главная героиня, обладающая исключительными и неповторимыми силами, что помогали с изящной легкостью преодолевать все преграды, обрушившиеся на неё, как из рога изобилия, и непревзойденной красотой, благодаря которой просто обязана обрести армию воздыхателей, преисполненных любовью к ней, однако сердце ее будет отдано лишь Люмьеру с той самой невозможно длинной фамилией — а кому ещё должна достаться такая красота, если не прекрасному принцу?              Каталина Грисмер — главная героиня. Ангелоподобная красавица с претензией на идеальность? Да, все так. Так вот… о Каталине. Каталина, едва появившись на свет, оказалась оставлена своими родителями. Обернутую в белую ткань, её положили в плетённую корзину, который затем спустили на воду — максимально неправдоподобно, поскольку все происходило в самое холодное время года, река уже затягивалась льдом… в общем, ни одна плетённая корзинка подобного путешествия не выдержала, но читатели все равно ели и не придирались. Только благодаря рыбакам, что выудили малышку из реки, та не замёрзла и не погибла в столь раннем возрасте. В детстве она бродила по улицам, голодая и нигде не встречая тепла и участия. То было безрадостное детство, как и полагается, если речь идёт о главных героях или героинях. Однажды женщина, прачка богатой семьи, увидела этого неприкаянного ребёнка, не имея своих детей, взяла Каталину на воспитание. Мать и дочь влачили жалкое существование, мирясь с бесконечными унижениями со стороны господ, полагаясь на их милость ради выживания. Только ради миски с теплой мясной кашей Каталина терпела взбучку, затеянную хозяйскими сынками. Позже, по счастливому стечению обстоятельств, Каталину замечает местный священник, признавая в ней давно потерянную «Святую». А дальше все, как и принято в новеллах с упором на романтическую линию.        И да… раз есть героиня, то должен быть и злодей: в книге их несколько, но Джоанне приглянулся один — Себастьян Эвернуа-де-Левермонт. Первый раз он появляется, когда Каталина ещё ребёнок, а он сам уже взрослый мужчина, герцог, цепной пёс Императора. Маленькая девочка и он никак не могли пересечься, но это всё же произошло. Как результат, Каталина потом слышит сплетни, из которых и выясняется, что Себастьян имеет репутацию жестоко безумца, которому многое прощается, ведь он брат глава уникального рода и «цепной пёс Императора», который расследует разного рода дела. Собственно, в городишко Каталины он приезжает уже второй раз, первый раз был здесь несколько лет назад из-за инцидента с убийством сироток в приюте при Храме. К слову, тогда пострадало много людей из-за ошибки Себастьяна. Каталина как раз осудила его, сказав, что будь она на его месте, то обязательно бы нашла способ спасти всех — наивный ребёнок. Позднее тот случай раскрывается подробнее. И способ спасти большую часть людей, конечно, был, но вряд ли бы ребёнок его нашёл, а вот повторить ошибку Себастьяна мог даже гений, ибо тогда от Себастьяна мало что зависело. В чем же его злодейства заключаются? Ну, по правде говоря, он не противник для главной героини, скорее, противник Храмов и Святых, к тому же, как раз в середине книги после покушения впадает в кому и место «злодея» занимает его сын, что пытается найти виновника.              Конечно, там было множество других персонажей более значимых и менее. И Джоанна уверена, что и дальше злодеев будет вдосталь, просто пока вышло дочитать лишь до середины где-то, точнее, до комы Себастьяна. Честно говоря, Риверс вообще не уверена, что хотела читать дальше. Поначалу некоторая оригинальность цепляла, мелькали даже мысли о том, что была слишком поспешна и строга в своей предварительной оценки романа лишь по аннотации, но в итоге ожидания не оправдались: действия многих героев оставались предсказуемыми, да тот же Себастьян, как персонаж, был плохо раскрыт, а после ещё и слит. И ведь были и другие персонажи, что имели достаточный потенциал, чтобы заинтересовать, но этот самый потенциал так и не был раскрыт. Именно поэтому на языке до сих пор горчило сожаление от прочитанного, даже обида.        …не выдержав, накинула на плечи полотенце, скрывая себя и застарелые шрамы, которые, оставленные её отцом, были словно олицетворением того, что из себя на самом деле представляла её действительность.              Готова к выходу, к слову, Джоанна была уже минут через тридцать. Белая рубашка с длинными рукавами застегнута почти под горло. Черные классические брюки. Укороченный черный пиджак. Сумка почтальонка. Если бы одела что-то поудобнее и попроще, бабушка опять бы закатила скандал, что делать любила, а после скандала у неё бы обязательно прыгнуло давление и так далее.        Однако… выходить почему-то не спешила.              И ведь понимала, что надо. В конце концов, не на прогулку собралась, а принести необходимые для бабушки газеты, журналы, а ещё нужно было заглянуть к врачу, чтобы узнать о результатах анализов и о планах касательно дальнейшего лечения. Все это важно и давно является частью жизни Джоанны. Вот только… внутри что-то словно зудело — странное ощущение. Выходить из дома не хотелось совершенно, казалось, что если сделает это, обязательно случится что-то плохое. Даже вдруг почему-то вспомнился фильм «Пункт Назначения», где люди чудом выжили в катастрофе, но спустя пару месяцев стали загадочно умирать в том же порядке, в котором должны были погибнуть в той катастрофе. Её ждёт что-то такое, если выйдет из дома? Нет, это слишком абсурдно даже по меркам Риверс.              Джоанна поправила в очередной раз рубашку, одернула пиджак, чтобы не топорщился на спине. Но все равно не спешила выходить, будто специально находя поводы задержаться здесь, подольше не выходить из дома.                    — И что только за глупость в голову лезет?.. — со вздохом.               И…              Подхватив пакет со всем нужным направилась к выходу, ведь время поджимало — можно было и на приёмные часы опоздать, что ни к чему хорошему точно не приведёт. А что до предчувствий… Джоанна в них никогда особо не верила, так что не стоило и начинать, верно?              

***

                    Англичане говорят: «В других странах — климат, а у нас — погода!». Не зря же у жителей Илинга, пригорода на западе Лондона, где и проживала Джоанна, есть своя фраза на этот счет: «Не нравится погода у нас? Подождите три часа, и она изменится!». Все из-за переменчивости этой самой погоды. Солнце, ветер и проливные дожди — все это следует друг за другом, как на дежурстве, но менее спланированном и более непредсказуемым. Поэтому погоду так сложно спрогнозировать, так что, во всем винят не нестабильный климат, а «ничего не знающих метеорологов», что не совсем правильно, если так подумать. Единственная постоянная величина — повышенная влажность, которая уже стала исторической достопримечательностью «Туманного Альбиона».              Джоанна любила историю, да и читать, изучать новое тоже, всё же в школьные годы была отличницей, что изжить не так уж и просто. И, согласно историческим данным, погода являлась чрезвычайно важной частью жизни людей той же Шотландии и Англии в течение многих веков. Число и разнообразие слов в языке показывают, насколько важно это было для предков нынешнего поколения — говорить о погоде, которая могла легко повлиять на их существование. Ведь те же шотландцы, да и не только они, любят говорить о погоде, принеся эту привычку из прошлого. Проанализировав исторический словарь английского языка, филологи выяснили, что у жителей Шотландии для снега имеется четыреста двадцать одно слово, что является абсолютным рекордом среди других языковых групп. Это все и правда интересно, по крайней мере, самой Джоанне это нравилось.              Но сегодня с утра девушка была готова поспорить с данными статистики и со всем остальным в придачу. Потому как несмотря на давно доказанный факт о переменчивости погоды в Лондоне, погода в этот раз не сильно изменилась. Наоборот, сохранила раздражающее постоянство, обрадовав этим разве что только метеорологов. Солнце так и не нашло в себе ни сил, ни желания выглянуть, чтобы разогнать сгустившиеся тучи.              А казалось бы… на календаре был конец лета, но погода не радовала напоследок теплыми и солнечными деньками. Натянутая до предела, и от того дрожащая, нить из тускло-серых дней — колючая и режущая — опутывала весь Лондон, подобно паутине, примерного с двадцатого числа. Шипящая почти-дождем реальность нависала над городом небом цвета пустоты и тяжелых туч, готовых в любой момент разразиться самым настоящим ливнем. Настолько влажно, что, казалось, воздух можно было пить вместо воды. Приходилось задерживать дыхание, чтобы не чувствовать этих ароматов прелой листвы и мокрого асфальта, которыми пропиталось все вокруг. По земле уже целые сутки стелился влажными комками туман, забираясь сейчас своей невозможной сыростью за шиворот пальто, в которое Джоанна невольно запахнулась посильнее, буквально обнимая себя, цепко хватаясь холодными пальцами за ткань одежды. Она продолжала идти вперед, не обращая внимания на непогоду, на холод, на то, что волосы стремительно пропитывались влагой, запахом дождя и мокрого асфальта.        Вопреки всяким до абсурдного дурацким ожиданиям, Джоанна спокойно добралась до метро — точнее, через две трамвайные остановки, пройденные пешком. С ней ничего не случилось: её не сбил автобус, не припечатало рекламным щитом, никакая отлетевшая железка не срезала ей голову — это если пробежаться по самым ярким моментам из того пресловутого фильма. До метро она добралась целая, невредимая, оказавшись в метро в самой гуще столпотворения, что неудивительно для такого часа. Впрочем, это уже привычное и никак не помешало девушке ловко протиснуться между людьми и юркнуть в нужный вагон, забиваясь в самый угол — сразу становилось ясно, что ездила в час-пик далеко не впервые и знала: «как-все-работает» и «что-надо-сделать-чтобы-не-опоздать». В уши уже были предусмотрительно вставлены наушники, в которых играло «Afraid» Дэвида Боуи, благодарю установленному в смартфон приложению с функцией «радио».              

I wish I was smarter

I got so lost on the shore

I wish I was taller

Things really matter to me

      

But I put my face in tomorrow

I believe we're not alone

I believe in Beatles

I believe my little soul has grown

              Было даже интересно, сколько на свете людей, которые слушая песню Дэвида Боуи, узнают в ней именно песню «Afraid» Дэвида Боуи? Ответ здесь, пожалуй, колебался между «очень мало» и «почти нисколько» — только Джоанна почему-то оказалась исключением.        Песня «Afraid» была выпущена в тысяча девятьсот девяносто третьем году, как часть альбома Дэвида Боуи «Black Tie White Noise». Текст песни «Afraid» отражает борьбу и тревоги, которые можно испытать в своем жизненном путешествии. Боуи исследует страх перед неизвестным, страх перед переменами и страх потерять контроль. Он погрузился в уязвимость и хрупкость, которые лежат под поверхностью, казалось бы, уверенных в себе людей. И хоть она не так же известна, как те же легендарные: «Space Oddity», «The Man Who Sold the World», которую в своё время перепела группа «Nirvana», «Life on Mars?», «Ziggy Stardust», «Rebel Rebel», «Heroes», «Ashes to Ashes», «Under Pressure», вышедшая под эгидой не только Боуи, но и группы «Queen», «Let’s Dance», «Modern Love», но все равно довольно значима, пусть не все об этом подозревали. А вот Джоанне музыка нравилась, на творчестве Боуи и вовсе росла, из-за чего и знала столько подробностей о конкретно этой песне, не вошедшей в десятку «легендарных». И находила нечто забавное в том, что улавливала отголоски творчества Боуи в современной музыке, на которые, казалось, никто больше не обращал внимание.        А вагон все нёсся вперёд по рельсам.              

And I'm still so afraid

Yes, I'm still so afraid

Yeah, I'm still so afraid

On my own

On my own

      

What made my life so wonderful?

What made me feel so bad?

I used to wake up the ocean

I used to walk on clouds

              Рядом с Джоанной стояла девушка, мало чем отличающаяся от многих других, притиснутая к её боку каким-то байкером. Байкером? Только если судить по впечатлению от его внешнего вида, явно навеянными старыми американскими фильмами. А так… жирный боров в кожаной куртке, под которым мотоцикл — при условии, что таковой у него есть — скорее уж, развалится, если тот не продаст его раньше за пару бургеров. Ещё густая и массивная борода. Куда же без бороды? Примечательное в ней было то, что там застряли кусочки какой-то еды — кажется, яичница. Словно этого было мало, от него несло потом — отвратительный запах прогорклого сала щекотал ноздри, буквально разъедая слизистую. И вроде Джоанна в обычное время не была особо придирчивой, особенно к незнакомцам, которых, вероятнее всего, видела в первый и последний раз в жизни, но тут дело было даже не в этом. В чем же тогда? Просто она с трудом переносила настолько вопиющую неопрятность, нечистоплотность, особенно в сочетании с беспредельной наглостью.        Девушку особенно было жалко. Она, конечно, выставила между собой и тем мужиком сумку-портфель, в качестве преграды, но это мало помогало. Джоанна отчётливо видела, как та морщила нос, тщетно пытаясь сконцентрироваться на карточках в руках, на которых было написано что-то от руки, и при этом держать тот мизер дистанции, отвоёванный ее сумкой.              

If I put faith in medication

If I can smile a crooked smile

If I can talk on television

If I can walk an empty mile

      

And I won't feel afraid

No, I won't feel afraid

I won't be, be afraid anymore

      

Anymore

And then I just won't be afraid

Anymore

And then I just won't be afraid

      

       Голос Дэвида Боуи, звучавший в наушниках, смолк, уступая место другим легендарным представителям такого направления, как «глэм-рок», а именно группе «Kiss».        Не выдержав чужих страданий, Джоанна с едва уловимым вздохом аккуратно тронула девушку за плечо в попытке привлечь ее внимание. Но сколько бы осторожности и деликатности в свой жест она ни вложила, та все равно вздрогнула всем телом, едва не выронив карточки, от одного единственного прикосновения — каштановый хвостик на ее затылке смешно покачнулся.        Как только Джоанна перехватила ее взгляд, больше не делала попыток коснуться, лишь кивнула на своё место в углу и стала по-тихоньку сдвигаться, уступая ей его, становясь уже чуть более значительной преградой между ней и тем безымянным и весьма условным «байкером», чем какая-то сумочка. Конечно, комфорт угла, где была хотя бы иллюзия собственного пространства, был утерян, в спину теперь давил грузный локоть, а удушливый смрад чужого пота стал отчётливее и теперь буквально лип своими мельчайшими частичками к коже, но хотя бы девушка выглядела спокойнее и расслабленнее, насколько это было возможно в забитом до отказа вагоне. К слову, она даже одними губами беззвучно проговорила «спасибо» — вполне искупало те неудобства, с которыми столкнулась в итоге Джоанна.        А ещё с нового места она теперь могла разглядеть, что у неё в карточках — не то, что это было важно или Джоанна любила лезть в чужие дела, но… почему бы нет? И если верить написанному, то незнакомка готовилась к собеседованию, причём, видимо в какую-то солидную компанию, раз так нервничала. Важный день.        Девушка, к слову, со своими карточками вышла на несколько остановок раньше Джоанны и даже кивнула ей на прощание, одарив в дополнение робкой улыбкой.        Что тут скажешь? Возможно, если верить в концепцию параллельных вселенных, Джоанна из одной такой вполне могла бы познакомиться с девушкой, а после визита к бабушке пригласила бы ее на чашку кофе, где спросила бы ее номер, и все бы со временем переросло бы в дружбу. Но Джоанна оставалась в своей вселенной и собой — какое ей дело до того, что сделал бы альтернативная Джоанна? В реальной жизни случайные встречи так и остаются случайными. Вот и сейчас — та девушка вышла на станции, и как только двери закрылись за ней, она исчезла из её памяти, будто просто приснилась ей несколькими мгновениями ранее где-то между песней Боуи и песней группы «Kiss» и навеки канула в небытие.        Люди постепенно покидали в вагон, даже тот боров вышел, из-за чего безвоздушное столпотворение рассосалось: кто-то возвращался с работы, а кто-то, наоборот, отправлялся на неё, словно существовало дежурство, где одни заменяли других, имелись и те, кто ехал где-то погулять или отдохнуть, влюблённые парочки направлялись на свидание — ничего необычного, сегодняшний день оставался самым обыкновенным во многих из смыслов. Жизнь продолжалась. Она всегда продолжалась, продолжается и будет продолжаться вне зависимости от Джоанны. Наверное, от осознания этого в девушке и крепло уже несколько лет ощущение собственной невовлеченности в действительность, даже если она в этой самой действительности находилась, взаимодействовала с окружающими и все такое прочее: будто Джоанну затащили в кинотеатр на довольно унылый и растянутый фильм, который и смотреть-то ей особо не хотелось, а из зала не выйти, вмешаться в происходящее тоже не выйдет. И ведь Джоанна пыталась избавиться от этого ощущения… новое хобби, многолюдные места и мероприятия, просто прогулки ничего не изменили, она продолжала сидеть в этом дурацком зале где-то на галёрке, а затянутый до бесконечности диетический фильм все шёл и шёл. Ничего не менялось. Новое хобби, если и затягивало, то ощущения собственной вовлечённости не появлялось. Прогулки? Так же. Многолюдные места и мероприятия? Там Джоанна чувствовала себя особенно плохо: не просто наблюдала со стороны, а сама будто бы распадалась на атомы… странное, пробирающее до костей ощущение, а если привлекала внимание толпы, становилось гораздо хуже. Возможно, все из-за привычки быть в одиночестве. Ведь чем более одиноким становится человек, тем сложнее ему ориентироваться в социальных потоках — по крайней мере, так утверждалось в одной из книг. И Джоанна была с этим согласна: одиночество будто обволакивало её, как плесень или мех, разрастаясь вглубь и вширь. Вот и оставалось лишь сидеть на галёрке.        Поезд остановился на одной из станций. Молодой парень, явный турист, подошёл к тому, кто стоял прямо рядом с Джоанной в наушниках, и начал выспрашивать, как проехать в какой-то там музей, где лучше выйти. Туристу пришлось спрашивать трижды, ведь его невольный «справочник» не сразу снял наушники, а когда снял, не с первого раза понял ломанную речь со слишком явным акцентом. С одной стороны… почти обидно, что не спросили у неё, ведь Джоанна — которая в глазах туриста словно даже и не существовала вовсе — была без наушников, возможно, поняла бы вопрос с первого раз даже с учётом чужой ломанной речи с акцентом, но с другой стороны… было почти облегчение, что не подошли к ней, что не потревожили ворсинки одиночества на коже, заставляя звенеть напряжением от столкновения с человеком из действительности, которая всегда на расстоянии, всегда без прямого взаимодействия.        Поезд продолжил свой путь вместе с Джоанной, что время от времени переступала с ноги на ногу, оставаясь на месте, раз через раз поглядывая на меняющееся табло с названиями станций.              

***

      

             Улица встретила Джоанну промозглой сыростью — за время поездки туман не рассеялся, солнце так и не выглянуло.        Красный свет светофора должен был затормозить, дать небольшую передышку. Но Джоанна его проигнорировала, рванув прямо на дорогу, надеясь, что сможет быстро проскочить, а это позволит выиграть хоть немного времени — если повезёт, то даже не опоздает и попадёт-таки в приёмные часы.              Протяжный гудок. Пронзительный визг шин.              Джоанна вздрогнула и замерла прямо на дороге. Нет, не так. Не замерла. Она буквально оцепенела. Спина выпрямилась так, словно позвоночник залили цементом от основания и до самого конца — потребовалась секунда, чтобы тот внутри затвердел так, что Риверс и двинуться больше не могла.              За этот короткий миг странной невесомости и собственного бессилия, Джоанна успевает пожалеть, что выбрал именно это время, что не переждала непогоду, что позволила себе побежать на красный, что вообще уже который год жила в Илинге, что вся жизнь скрутилась вокруг бабушки, от которой в ответ на заботу и посвящённую ей жизнь слышала лишь оскорбления да упреки — сожалений было так много, что они забили глотку, лёгкие. Но есть ли смысл во всех этих сожалениях, если они разбиваются вдребезги из-за резкой боли, пронзившей колени от силы удара, а за ними и все тело, которое будто бы встряхнули до основания. Из-за оглушающего гудка машины и слепящего света фар? Казалось, только в них и был смысл в такой момент. Вот только сочащаяся своей отчаянной неотвратимостью действительность была ярче, острее.                    — Ещё… ещё слишком… рано… я так… так много… не… не успела… — звучит тихо, хрипло, надтреснуто, пока на языке вкус металла.               Кровь?..              Все обрывается резко. Сменяется чернотой, перешедшей сразу на смену вспышки слепящего света, которая лишает дыхания, засасывает с чудовищной силой в леденящий душу и тело водоворот…                    

__________________________________________

      

             Илинг, хоть и маленький сам по себе, но был частью Лондона, считаясь пригородом, и напоминал собою живой организм или даже несколько организмов, сплетенных в единое гротескное тело. «Кровь» без устали циркулировала по сосудам, тело постоянно меняло клетки — обмен информации, свежий поток неизменно стирал устаревшие данные, переливаясь, вспыхивая и подрагивая в мерном пульсе своих артерий, создавая тем самым свой особый низкочастотный гул.              Сегодня был самый обычный день. Он вообще мало чем отличался от предыдущих, как на первый взгляд — такой же выходной, как и многие до него, со всей своей обычностью, предсказуемостью и рутиной, что становилась той самой необходимой деталью в идеальном механизме под названием «затянувшийся и набивший изрядную оскомину День Сурка».              Для одной из больниц в Илинге это тоже был самый обычный день. Врачи, медсестры, интерны сновали туда-сюда, носились, как муравьи или идеально запрограммированные роботы, словно «Терминатор» сняли по реальным событиям, и сейчас это была та неправильная вариация, где «Т-800» так и не смог предотвратить восстание машин. В общем, все было, как прежде. И даже то, что двери реанимации распахнулись, впуская нового пациента, не стало необычным событием. Девушка на каталке, что пребывала без сознания, оказалась лишь частью рутины, не более.                    — Сбили человека! Личность пострадавшей неизвестна! Она без сознания! — объявил один из работников скорой помощи, везя на каталке ту самую бессознательную пациентку. — Мы наложили фиксатор, повязку и поставили две капельницы. Но у неё диафизарный закрытый перелом лучевой кости левой руки, поврежден шейный отдел, ушибы разной степени тяжести, повреждения внутренних органов, сотрясение, — продолжил он.                    — Обезболивающее вкололи? — принял пациентку один из интернов, что проходил практику и дежурил сегодня в реанимации.                    — Морфин. Пять миллиграммов, — отчитался работник скорой. — Мы запускали её сердце дважды. Справились, да. Но долго она не протянет.                    — Мы попытаемся её стабилизировать, — сказал интерн, а после обернулся к медсестре, стоящей неподалёку. — Пусть подготовят первую операционную, — несмотря на острую ситуацию, в голосе интерна даже на мгновение не промелькнула паника, тот оставался на удивление спокойным. — И вызовите хирурга Смитсона.                    — А он возьмётся? Случай безнадёжный.                    — Мы должны хотя бы попытаться, — отозвался интерн. — Пока неизвестно, насколько опасны её внутренние повреждения и пройдёт ли успешно операция. Вдруг она в рубашке родилась?               Но… надежды не оправдались.                          

Неизвестная, прибывшая в больницу, скончалась, не приходя в сознание в 13:50 утра. Не было ни родственников, ни друзей, что оплакали бы её безмолвный уход. Она так и осталась неизвестной, пополнив собой статистику безымянной и совершенно обезличенной цифрой.

                  

Наверное, так и положено для тех, кто был лишь одной из цифр из тех шестидесяти восьми миллионов, не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялась где-то в середине, став просто частью статистики.