Vallis Umbrae Mortis

             

Шепчут, взмах бархатного крыла бабочки способен развязать ярость тайфуна, безмолвное падение листа рождает дрожь в созвездиях, а тихая рябь на зеркале вод предвещает цунами. Но коварство стихии в том и состоит, что ураганы и бедствия исподволь крадутся к нам, подобно ворам в ночи, и когда мы, наконец, распахиваем глаза, бывает непоправимо поздно.

Возможно, так случилось и в тот раз, хотя кто осмелится утверждать наверняка? Легко заметить хлынувший дождь или взбесившийся торнадо, но кто отыщет ту злополучную бабочку, чей взмах послужил искрой? Кто укажет на лист, сорвавшийся с ветки и изменивший ход судьбы?

С чего все началось? Порою понять невозможно. Обычно так все и происходит…

                    Все случилось, когда весна только-только начинает отстаивать свои права в неизбежном столкновении с ленивой и разнеженной зимой — в это время она ещё напоминает совершенно продрогшего ребёнка с влажным и холодным носом, который вот-вот чихнёт, а потом ещё и ещё, чувствуя себя чужим среди всего этого холода. Но пусть этот ребёнок слишком мал и хрупок, но он растёт быстро, и его победа неизбежна. Да-да, точно. Это произошло ранней весной, когда зима медленно и неохотно сдавала свои позиции.                     — Вы слышали?                    — Что?              — Один из приютских ребятишек заболел!         Не прошло и дня с произошедшего, как весть будто на крыльях, разлетелась по маленькому городку, ничуть не уступая в скорости лесному пожару — всюду оживлённо обсуждали происшествие. И вроде ничего такого в заболевшем ребёнке не было, это даже не событие. Ну, во-первых, люди всегда любили почесать языками вне зависимости от своего статуса, положения и достатка. Но было ещё и «во-вторых»…        Садбрук — небольшой городок в отдалении от столицы. И он ничем не отличался от сотен других маленьких городков, которые даже и на карте не всегда отмечались: тихий, безопасный, приличный, мирный. Все жители знали друг друга с малых лет. В подобных городах вообще, как правило, ничего странного и необычного не случалось — лишь одна рутина изо дня в день, что становилась той самой необходимой деталью в идеальном механизме под названием «затянувшийся и набивший изрядную оскомину День Сурка». И уж тем более нельзя было предположить, чтобы кто-нибудь из жителей попал в какую-нибудь странную и загадочную ситуацию. О нет, никто не испытывал никаких неудобств, наоборот… гордились своими вспаханными землями, курами и, конечно же, политыми цветами, неодобрительно относясь к любым странностям, загадкам, несуразицам и нелепицам. Наверное, именно поэтому жители более крупных городов ближе к старости мечтали перебраться в один из таких вот маленьких и тихих — тогда хотя бы не придётся следить за хроникой самых разных событий в газетах. Брук никак не закрепился в мировой истории. Он не мог похвастаться ни древними памятниками на своей территории, ни происшествиями. У него и достопримечательностей-то не было, если не считать храм, посвящённый Эдуарду Исповеднику, приют при храме и старое кладбище. А так, все, как у всех в этих землях. Местные жители предпочитали небрежно и как-то «по-семейному» сокращать название городка, клича его просто «Брук». Полное «Садбрук» можно было углядеть лишь на деревянной облупившейся табличке, что висела на въезде в городок.        Поэтому здесь не было ничего удивительного в том, что заболевший приютский ребёнок стал целым событием, достойным обсуждения, ведь других тут особо и не происходило. Хотя… за последний месяц событий прибавилось, если вспомнить о том, что из приюта пропал ребёнок — собственно, об этом никто и не забывал, но и обсуждать это слишком рьяно было как-то принято, словно так беду можно было накликать.              — Правда что-ли?!                    — Да враньё это все! Не может такого быть!               И в этом неверии не было ничего странного. Ведь этот приют числился за храмом, поэтому и принято было считать, что за детьми так ухаживают и присматривают с особой внимательностью и добротой.        Но…        Ошибки случаются у всех. И, по слухам, лекарь прямо сейчас, позабыв о своей семье, не смыкая глаз и не жалея сил, отчаянно боролись за жизнь маленькой девочки-сиротки.              — Злые языки это все! Злые языки! Люди из храма присматривают за детьми, как за сокровищами!              — Да-да! Они же такие маленькие, хрупкие!              — Точно-точно!                    — Слушайте… а о каком ребёнке вообще речь, а?                    — Та девчушка с белыми волосами…              — А она точно заболела? Может, притворяется?              — Да нет же! Нет же! Она заболела!                    — С чего ты взял-то?                    — У моего знакомого друг женат на одной и смотрительниц, что присматривает за детьми. И там только о болезни и говорят!                          — А сама девочка? Она жива?                          — Да кто ж знает-то? К ней кроме лекаря и смотрительниц никого не пускают… Но слухи все равно ходят, да!                    — И что говорят?                    — Говорят, что она при смерти. Шансов на то, что выживет, нет почти… Даже в сознание так и не пришла до сих пор вроде!                    — Что же творится-то, а… Детишки из приюта и так пропадают, а тут ещё и это…                    — Дела-а-а…                    — Что же теперь будет?.. Томми до сих-пор не нашли…              — Тихо ты! Не надо о нём…               Как уже говорилось ранее, люди всегда любили почесать языками вне зависимости от своего статуса, положения и достатка. Конечно, это пытались пресечь, но молва все равно неслась от человека к человеку, подгоняемая длинными языками. Кто-то обязательно скажет, что это они все из-за беспокойства за девочку — да, если их поймать прямо за длинный язык, они так и скажут обязательно, будут доказывать это с пеной у рта, если придётся. И кто-то и правда беспокоился за самочувствие и состояние ребёнка, находящегося на грани между жизнью и смертью, но не все…              Ведь если обращать внимание не только на громкие разговоры и разные там причитания, можно было услышать и шёпот. Он звучал со всех сторон, будто бы преследовал. Тихим шорохом таился будто бы в самих тенях, подбираясь ближе, под ткань одежд и дальше, чтобы раздвоенным шепчущим языком лизнуть чуть солоноватую кожу.              — А знаете… и хорошо, что она заболела! Жаль только, что не умерла сразу… Видать, живучая!                     — Тихо ты! А вдруг кто услышит?                    — И что? Я уверен, многие бы хотели, чтобы её не было! А то слоняется по городу как бродячая шавка!..              — Ещё и на людей бросается…              — Помните, что случилось в прошлом году?              — Да-да! Оболгала почтенного господина! И надо было такое придумать! Как только фантазии хватило такое придумать?..              — Не знаю-не знаю… Она все-таки ещё ребенок…                    — Вот вы, как хотите, а я считаю, что и поделом ей! Если и умрет, никто жалеть не станет. Лучше бы она вообще пропала, чем тот ангелок-Томми!                    — Верно-верно, поделом ей!                    — Туда ей и дорога!              

[Запад Священной Империи Этернель, Садбрук, приют при храме им. Эдуарда Исповедника]

                          Жарко. Так невыносимо жарко. Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие.              Судорожная дрожь пронзила тело девочки, которая вот уже несколько дней была прикована к постели резко пошатнувшимся здоровьем. Она ненадолго пришла в сознание, но из-за лихорадки вряд ли осознавала действительность.              Воздух стал каким-то странным: вязким, даже тягучим. Вздохнуть каждый раз становилось все тяжелее. Казалось, что легкие горят. Больно. Жарко. Невозможно дышать. Еще мгновение, и возникало такое ощущение, что тело её воспламенится не хуже бумаги, объятой пламенем. Голова разрывалась на части. Желудок скрутило. Хотелось крикнуть, но голос будто бы пропал, лишая девочку не только возможности орать от боли, но даже хрипеть не получалось.              Раздался странный булькающий звук. На языке ярко ощущался привкус железа. Девочка судорожно пыталась сглотнуть или хотя бы закашляться. Но сил не было ни на что.              Жизнь покинула девочку — пожалуй, она сама не успела это толком осознать.              Капельки крови закапали на белоснежную простыню, просачиваясь из каждой поры её тела.              Мгновение.              Капли крови, словно застыв во времени, взметнулись вверх и на короткое мгновение застыли в воздухе. Каждая из них словно светилась изнутри, как стая маленьких алых светлячков.              Тело девочки неестественно выгнулось до хруста. Жуткое зрелище. Сейчас она больше напоминала опустевшую тряпичную куклу, которой управлял сумасшедший марионеточник. Мертвое тело продолжило двигаться. Голова откинулась, а когда-то давно белоснежные, но сейчас посеревшие от грязи волосы, просто повторили ее движение. Рот её был распахнут, словно бы в безмолвном душераздирающем крике. Но ни один звук так и не сорвался с её губ.              Тишина.              Кровь, которая без движения застыла в воздухе, резким потоком хлынула внутрь, наполняя тело девочки.              Неподвижные зрачки светло-серых глаз закатились, являя белоснежные белки.              Мгновение.                    

И…

                  

…все прекратилось.

                          Тело выпрямилось. В тишине раздался щелчок, словно бы позвоночник снова встал на место. Переломанные кости стали постепенно срастаться. Веки опустились. Грудная клетка приподнялась, обозначая первый вдох мертвого тела. Через несколько секунд дыхание стало спокойным и размеренным.              Вокруг все так же было тихо. Создавалось такое ощущение, что девочка просто крепко и спокойно спала, словно и не было того ужаса, что охватил это юное тело не так давно.