1. Первые шаги.
«Однажды я, Чжуан Чжоу, увидел себя во сне бабочкой — счастливой бабочкой, которая порхала среди цветков в свое удовольствие и вовсе не знала, что она — Чжуан Чжоу. Внезапно я проснулся и увидел, что я — Чжуан Чжоу. И я не знал, то ли я Чжуан Чжоу, которому приснилось, что он — бабочка, то ли бабочка, которой приснилось, что она — Чжуан Чжоу. А ведь между Чжуан Чжоу и бабочкой, несомненно, есть различие.»
Из книги “Чжуан-цзы”, гл. 2 — "О том как вещи друг друга уравновешивают"
— спустя месяц —
Винтер стояла на веранде приюта, пользуясь небольшой передышкой между делами и заботами. Прохладный ветер с легкими нотками влаги играл с посеревшими от грязи волосами. На её детском лице застыло выражение крайней не по возрасту взрослой задумчивости. Она помнила, как это было…«Приходит в себя Джоанна медленно, тягуче и совершенно без желания разлеплять глаза. Голова кажется невероятно тяжелой, практически неподъемной.
Темно. Очень темно… Веки будто бы наполнены свинцом. Тело не слушается.
Глубокий вдох. Выдох.
Кажется, в груди что-то обрывается. Нет, все нормально. Только кажется. Еще одна неудачная попытка открыть глаза. Ничего не выходит.
Вдох. Выдох.
Дышать трудно. Воздух какой-то густой и вязкий. Тяжело. В груди опять что-то больно колет. Кажется, вдох слишком глубокий. Медленно, но получается чуть приоткрыть глаза.
Вдох. Выдох.
Глаза болят. В легких что-то болезненно колет. Кулаки сжимаются, тут же разжимаясь. Слабость. Тело слушается неохотно.
Вдох. Выдох.
Снова безрассудная попытка открыть глаза. Резкая боль. Но веки все равно упрямо поднимаются вверх. Тяжело. Больно.
Вдох. Выдох.
Глаза уже должны привыкнуть к свету. Тело уже может переносить боль. Дышать гораздо легче. Над головой незнакомый потрескавшийся потолок с явной течью в правом углу — дорожка воды и плесень уж слишком бросаются в глаза. Где она?
Вдох. Выдох.
Силы постепенно начинают возвращаться. Тело слушается лучше. Уже не больно. Не страшно. Жить можно.
Осторожный поворот головы в сторону. Перед глазами расплывчатые пятна. Предметы вокруг постепенно набирают четкость. Вокруг совсем немного мебели, совершенно незнакомой и явно доживающей свой век — это точно не её комната.
Джоанна попыталась сесть и поняла, что с её телом что-то не так. Оно было каким-то вялым и неповоротливым, а ещё стало словно бы меньше и легче. С трудом приняв сидячее положение, сначала растеряно, а потом с ужасом уставилась на собственные руки. Точнее, не на свои, а определенно чьи-то чужие руки, которыми она почему-то могла шевелить, хоть и видела их впервые в жизни: кисти были узкие с длинными пальцами музыканта и, судя по размеру… принадлежали ребёнку, причём эти самые руки были все в ранках и мозолях. Джоанну охватили мрачные и безумные подозрения.
Тело пробила дрожь — рождённая паникой и страхом.
Как она здесь оказалась?»
Да, голова тогда гудела. В глотке пересохло. Во рту было так погано, что не описать цензурными словами. В ушах стоял беспрерывный и раздражающий шум. В общем и целом, такое состояние обычно именуют достаточно емким на ощущения словом: «похмелье». И, судя по качеству и количеству испытываемого, девушка не просто напилась накануне, а сделала это «с помпой». И как только жива осталась после такого-то подвига? Непонятно. Конечно же, Джоанна не сразу поняла, где оказалась, кто этот напуганный старичок и что вообще происходит. А когда стали появляться первые догадки, не поверила. Да и с чего бы ей верить? В конце концов, давно уже не был наивной школьницей, да и в те годы, пусть и грезила о том, чтобы попасть в ту же любимую книгу, все равно понимала, что это невозможно — с годами подобная убеждённость не изменилась. Так что когда понимание только-только стало робко и неохотно подступать, первой мыслью стало то, что ей это все снится, что просто переутомилась и все в таком духе — хотя бы правдоподобно. Понадобились определённые усилия — щипок, счёт собственных пальцев на руках дважды и время. Только потом пришли воспоминания о сигнальном гудке, слепящих фарах и болезненном ударе, от которого все померкло — но все слишком не четко, размыто. Именно после этого все пусть и с трудом, но сложилось, хотя верилось все равно слабо, ведь попаданчество, новая жизнь — слишком фантастично, чтобы поверить так просто, хотя в детстве вроде и фантазировала о чем-то подобном. И казалось бы… раз фантазии были, почему поверить так сложно? Просто девушка всегда держалась подальше от суеверий, глупых верований и прочего, предпочитая твёрдо и прочно стоять обеими ногами на земле. Но была одна вещь, вера в которую у неё сохранилась, несмотря на всю ту острозаточенную «приземленность», что та себе любовно взрастила. Во что же она верила? Нет, не в попаданчество. В то, что человек рождался либо под счастливой звездой, либо нет, и это преследовало его до конца дней. Умирать — не приятно. Это вполне можно выдать за общеизвестный факт. Однако мало тех, кто прошел через подобное и смог вернуться, чтобы поделиться впечатлениями. Девушка оказалась в числе таких вот «счастливчиков» слишком неожиданно для самой себя. Как уже говорилось ранее, девушка всегда держалась подальше от суеверий, глупых верований и прочего, предпочитая твёрдо и прочно стоять обеими ногами на земле. И даже то, что она оказалась в чьей-то выдуманной истории, никак не пошатнуло её веру — только если слегка. Вот только… было одно «но». И это «но» заключалось в том, в чьём теле девушка оказалась: потребовалось время, чтобы понять, что это не просто «новая жизнь», а «попаданчество»… помогло название города и названия некоторых здешних мест, чтобы все понять. Возможно, попади она в тело какой-нибудь злодейки, коих тут в достатке, или и вовсе в тело главной героини было бы как-то… проще. Но, как выяснилось, «высшие силы» — если это, конечно, они забросили её сюда — имели своё особое чувство юмора. В чьём теле он оказался? В теле маленькой девочки из приюта, некой Винтер. Что же не устраивало? Ну-у-у… вроде ничего такого, если не считать того, что именно лицо этой незначительной для сюжета девочки имелось на одной из немногих книжных иллюстраций. К сожалению, на той иллюстрации было не просто лицо, а некролог с этим лицом. Так что кроме предопределенной смерти, причём, никакой конкретики о дате и месте смерти в памяти не сохранилось… О ней мало что неизвестно, даже самой основной информации — незначительный персонаж. О чем после этого вообще можно было говорить? И от этого невольно становилось страшно…«Наверное, стоило сказать хоть что-то, чтобы избавиться от этой вязкой, давящей тишины, пропитанной неловкостью Джоанны, что затаилась в детском теле. Шестерёнки в голове вращались с бешеной скоростью. С десяток самых разных вариантов, словесных конструкций промелькнуло в голове. Они теснились, толкались и разлетались на ошмётки, помеченные, как «забракованные». Что-то просто не подходило, что-то подняло бы уровень неловкости до прямо-таки недостижимой высоты, что-то звучало слишком глупо и не похоже на ребёнка— не подходило решительно ничего.
Молчаливая пауза тем временем затягивалась. Ситуация из статуса «просто странное» плавно переходила в «некомфортное, странное и подозрительное».
Где-то на периферии едва уловимо чувствовалось напряжение. И если тишина было эдаким пологом, своеобразным покрывалом, то постепенно и незаметно оно натягивалось — возможно, если прислушаться, то можно было услышать постепенно набирающий силу треск, ведь именно этот звук издавала ткань, когда ее натягивали слишком сильно.
— Так и собираешься молчать? — вновь заговорил смотрительница, что заявилась в эту весьма скромную в своих размерах комнату. — Или за время своей болезни стала совсем умственно отсталой?
Джоанна бы отдала многое, чтобы снова провалиться в обморок вместо всех тех проблем, что навалились неподъёмным грузом на плечи. Но если бы она эти свои мысли озвучила, то вряд ли бы нашла понимание.
Амнезия! Частичная амнезия!
Да, эта догадка стала сродни самому настоящему озарению. Джоанна даже на какой-то миг почувствовала себя Исааком Ньютоном. Нет, серьезно. Вероятно, он тогда испытывал схожие с ней чувства, ведь вместе с упавшим яблоком его пронзила идея, которая по итогу породила закон всемирного тяготения. На девочку, конечно же, ничего не падало. С чего бы чему-то падать ей на голову? Но озарение было столь сильным и внезапным, что казалось практически физически ощутимым.
Конечно, это был не идеальный выход. Но идеал, как известно, недостижим. А учитывая саму ситуацию и все обстоятельства, идея с амнезией казалась хотя бы приемлемой и могла бы многое объяснить окружающим… наверное. Да, были свои риски, но они хотя бы были приемлемыми. Сделать вид, что девочка такая же, какая и была? Вряд ли справится — натурально сыграть маленькую девочку, о которой ей ничего неизвестно, не сможет. Будет в глазах смотрительницы умственно отсталой? Что ж… пусть так, с них и спрос маленький… наверное.
— Эй! Ты вообще меня слышишь?! Или ещё и оглохла впридачу?
— Я… — вдох. — …мне кажется, я… многого не помню… — выдох. — В памяти сохранилось только имя…»
Джоанна не знала, насколько убедительно тогда звучала. Но человек в белой монашеской робе, что и занимался лечением девочки, поверил, пусть и ужаснулся, явно тоже надеясь, что у девочки, что угодно, а не частичная потеря памяти. И по его экспертному мнению «потеря памяти» — одно из возможных последствий произошедшего. И, по правде говоря, сложно было сказать, кто расстроился больше: девушка в теле ребёнка, лекарь или смотрительница. Впрочем, это и не важно. Страх. Внутри был лишь страх. Но не тот, поверхностный, а более глубокий, животный, когда хотелось бежать без оглядки, сбивая в кровь ноги, и все лишь для того, чтобы найти укрытие, спрятаться, забиться и сжаться, подобно испуганному зверьку. Собственно, именно таким зверьком Джоанна себя и ощущала, находясь в этой каморке, в детском теле. Страшнее всего было именно в начале. Ведь в мире у людей множество разных фобий: насекомые, пауки, змеи, высота, глубина, множественные отверстия, огонь, темнота — этот список можно продолжать до бесконечности и ни разу не повториться при этом. Но существовал страх сильнее и древнее прочих. Какой же? Неизвестность — иначе говоря, агнософобия. Так уж исторически сложилось, что человеческий мозг считает, что неизвестность — это опасность, угроза. Когда мозг определит, где опасность, тогда ему легче контролировать весь процесс и защитить своего «обладателя». Психике лучше, когда все идет по плану, как все запланировано, когда есть последовательность и порядок. Мозгу тогда не нужно думать, что будет дальше, ведь тот уже знает, что у него все под контролем, что следует по уже известному сценарию. От того люди всегда стремятся к лучшему, к стабильности — хотят изменений, но в тоже время боятся перемен, потому что нужно будет от чего-то отказаться, от того, к чему привыкли. И вот тут невольно вспоминались слова Говарда Лавкрафта: «Самая старая и сильна эмоция человечества — это страх, а самый старый и самый сильный вид страха — страх перед неизвестностью.». Что тут скажешь? Старина Лавкрафт был прав. Джоанну окружала густая, вязкая и невероятно концентрированная неизвестность, от чего и было страшно. Она даже не знала, в каком именно времени находится, а значит, и по событиям канона пока ориентироваться не мог, хотя до их начала ещё явно есть некоторое время. Главное — не умереть до начала канона, что и должно произойти, если ничего не изменится. Следующая неделя была отведена восстановлению девочки — как раз за это время получилось привыкнуть к новому имени. Смотрительница к девочке заглянула лишь раз. Так что, по сути, в остальном Винтер оказалась предоставлена самой себе, если не считать ещё и лекаря, что часто заглядывал к ней, то ли беспокоясь, что ей вдруг станет хуже, то ли надеясь, что случится чудо и память вернётся… чуда не произошло. А так… свою первую неделю девочка провела крайне «продуктивно». Она то лежала в апатии, пялясь в потолок, размышляя о тленности бытия, то в каком-то отчаянии вспоминала события недосчитанной новеллы, о которых знал, то, ведомая любопытством, изучала свою коморку, где очнулась. Что сказать? Каморка, как каморка — не хоромы, даже меньше её комнаты из прошлой жизни. Дырка в потолке, плесень, от стен несёт гнилью, под половыми досками что-то скребётся, хотя, скорее всего, это не «что-то», а крысы, вместо кровати настил и тряпки. По правде говоря, когда нынешняя Винтер стала изучать каморку, в которой жила она прошлая, надеялась узнать побольше. Но… не преуспела. Эта коморка оказалась совершенно обезличенной. Единственное, что удалось найти — небольшая коробочка в тайнике под половицей. Казалось бы, вот оно! Наконец, узнает хоть что-то, но… это были просто вещи: окровавленный платок, инициалы на котором стёрлись, и гребень, причём, явно дорогой, не по средствам приютской девчонке — нет, для Винтер все это было дорого, важно, ценно, но для новой владелицы её тела без так необходимых воспоминаний все это было не больше, чем непонятным хламом, хотя тот же гребень можно было продать хотя бы, если понадобятся деньги. Нет, это определённо были подсказки, вот только без базовых знаний прошлого, разгадать их было невозможно. Все те знания канона, коих было не так уж много, тоже не сильно помогли — Винтер была не тем персонажем, о котором известно достаточно, чтобы свободно и комфортно существовать в её шкуре, к тому же, ещё так и не было пока возможности разобраться с таймлайном. Поэтому в те периоды, насквозь пропитанные апатией, в голову Винтер невольно закрадывались несвойственные ей мысли. Может, её просто проклял кто? А что? Пусть сама она не особо верила во всю эту хрень, но, казалось, что еще чуть-чуть и проникнется каким-то особым мрачным мистицизмом. На самом деле, стоит сказать, что это не просто. Не так просто, как прописано во многочисленных фанфиках. Нет никакой инструкции или помощи от Высших Сил. Нет сверхъестественной удачи, неуязвимости. В душу просто впились стальными когтями, буквально выдирая из знакомого и родного мира. А все ради чего? Для развлечения тех самых Высших Сил. Никто не спросил нужно ли это. Никто не озаботился тем, как долго «подопытный смертный» проживет в новых условиях и выживет ли. Честно? Первой мыслью было сбежать в какое-нибудь удалённое и тихое поселение — именно это ей шептал её собственный инстинкт самосохранения. Впрочем, если подумать, если бы ей удалось добраться до тихого и спокойного участка вдали от каноничных событий, то… какие гарантии, что туда не заявится кто-то опасный? Да и… вряд ли с ей дадут далеко уйти, а если и дадут, то ребёнку выжить шансов маловато, особенно если смерть этого ребёнка уже предопределена. Знание будущих событий хоть какое-то преимущество. А ведь окажись все фанфиком, было бы легче. Там ведь как… 1. Юноша или девушка попадает в любимый для него или её мир мир. Это ведь так здорово! Предел мечтаний. Но обычно опускаются детали, что в этом мире еще нужно жить. Здесь же пришлось привыкать к новым порядкам и реалиями, ко всему прочему. К тому же, обычно попадают в неканона и имеют шанс написать свою судьбу, либо в значимого злодея или героя, а тут… проходной персонаж, что умер до начала каноничных событий. 2. Она или он обладает невероятной, просто незабываемой красотой. Нет, тут придраться не к чему. Винтер, если её отмыть, была похожа на куклу. И речь не о конвейерной «барби», а о тех дорогущих фарфоровых шарнирных куклах, которые обычно собирают коллекционеры или кто-то вроде. Да, она была именно такой. Утончённые и тонкие черты лица, достающие своими концами до лопаток, белые волосы, хотя из-за грязи они пока имели мышиный неприятный цвет. Широкие точеные скулы, чуть раскосые светло-серые глаза в обрамлении густых и длинных светлых ресниц, маленький, немного вздернутый аккуратный нос, не слишком пухлые, но, вместе с тем, не слишком узкие губы, две безукоризненно четкие тонкие линии бровей и бледная кожа. Не высокая и не низкая, с длинными ногами, гибкая, жилистая, несмотря на видимую хрупкость. Действительно точно фарфоровая кукла. Вот только конкретно в этом мире «красота» — не панацея от всех проблем и сама по себе особой погоды не сделает. Но не суть… Что там дальше по списку? 3. Случайная встреча и любовь с первого взгляда. Да, очень смешно. Любовь с первого взгляда — такое точно стоит оставить для сопливого школьного романа. Да и какая любовь? Она ещё дитя, от которой останется лишь некролог в газете. Дальше пункты в фанфиках варьируются и прочее. Лично, Винтер была больше озабочена, как жить дальше, И единственной мыслью, что загнанно билась в голове, было то, что ей не хотелось глупо умереть, она вообще не стремилась умирать. Многие готовы были продать душу, чтобы стать попаданкой, ну, или попаданцем. Винтер тоже когда-то хотела оказаться в каком-нибудь любимом сериале или книге. Вот только… реальность оказалась жестокой и неприглядной. Теперь, было желание отдать все, что у неё есть и еще будет, лишь бы переместиться обратно. Но… обратно ничего отыграть было нельзя. Хотела того Винтер или нет, но ей пришлось осваиваться и приживаться. Винтер стояла на веранде, прислонившись спиной к одной из деревянных балок, и наблюдала, как снаружи льет дождь. Прикрыв глаза, она вслушивалась в самую прекрасную колыбельную — шорох дождя по листьям, крышам домов, зонтам проходящих мимо угрюмых, вечно спешащих людей. Вселенский покой, умиротворение… Приют? Это короткое и вместе с тем, довольно простое слово, которое совсем не раздражает слух и, если не знать истинного его значения, то оно не вызывает никаких негативных эмоций. Просто слово и ничего больше. На самом деле, приют, что располагался в Садбруке, мало чем отличался от других. Само здание расположилось на самых окраинах. Здесь не было поблизости того частокола серых безликих домов — их с достоинством заменял заброшенный пустырь на мили вокруг. Единственными достопримечательностями был высокий серый забор, да высохшее безжизненное дерево. Сам дом явно старый, высотой в четыре этажа. Он, как еж, был утыкан проводами, похожий на облезлую рождественскую ёлку, которую обрядили мусором, а в довершение всему еще и выкинули на помойку степенно догнивать свой век. Побелка уже почти вся осыпалась. А стены покрылись трещинами, как лицо какой-нибудь злобной желчной старухи из сказок, испещренное морщинами. Неподалеку мусорные баки, еще и собачья будка рядом — правда, следов собаки не было: видимо, она оказалась не столь стойкой в борьбе с быстротечностью времени, как этот дом. Фасад же был гол и мрачен, каким ему, собственно, и полагалось быть. Табличка «Добро Пожаловать» на дверях облупилась, почти стерлась, что, впрочем, наверное, и к лучшему. Гости тут все равно явление явно не частое. Винтер с самого своего первого дня замечала взгляды, которые прохожие бросали на место, где обитали сироты. Приюты не любили. Вслух в этом вряд ли кто-либо признался бы, но горожане предпочли бы не жить рядом с таким местом, предпочли бы, чтобы его и вовсе рядом не было, как и детей, что его населяли. Ничего удивительного, к сиротам и в её мире относились примерно так же. Хотя… если вспомнить новеллу, то в Садбруке вроде к сиротам относились даже по-доброму, насколько это возможно, а все из-за того, что приют принадлежал к храму, а вера здесь имела огромное значение, как и «Святые». Что сказать? К приютским сиротам относились хуже, чем к обычным детям, у которых были семьи, вот только это не относилось к Винтер — «хуже» было далеко не то слово, которым все можно было описать. Воздух.… Воздух во время дождя.… Такой тяжёлый, но наполненный волшебным ароматом, свежестью и чуть сладковатой на вдохе влагой. Несколько капель, словно нежный бриз с прохладного моря, мягко коснулись кукольного чумазого лица девочки. Улыбка чуть тронула её губы. Повеяло лёгкой прохладой. Винтер смотрела куда-то вдаль, вглядываясь в стену дождя, окружающую город со всех сторон, да и не только… С самого своего появления здесь она никому не нравилась, собственно, так, видимо, и с прошлой владелицей этого тощего тела. Она уже успела столкнуться с местной детворой и на своей шкуре осознать своё положение — довольно просто это сделать, учитывая больно жалящие слова других детей: они вторили взрослым, называя Винтер грязной и дочерью главной шлюхи Садбрука. Нельзя было сказать что-то о прошлой Винтер, о её матери, но нынешняя она прекрасно знала хотя бы значение слова «шлюха», в отличие от других детей. Те даже не подозревали, что значило то, что вылетало из их ртов, но это и не имело значения. Им достаточно было знать, что их слова задевали ещё совсем маленькую девочку, ведь именно этого они и добивались… причинить боль…«— Не трогайте меня!
Звонкий крик Винтер прорезал грязный проулок. А сама девочка в это время закрывала голову руками, пытаясь защититься от ударов.
И ведь знала же, что крики и просьбы не помогут, но все равно кричала. И ничего удивительного, что в ответ раздался лишь многоголосый гогот.
Её грубо толкнули, и девочка упала прямо в здоровенную лужу — хохот стал ещё громче.
Толпа, не теряя времени, обступила лужу со всех сторон, мешая девочке подняться. А если Винтер и пыталась, то при каждой такой попытке встать кто-то из компании ногой толкал её обратно.
— Хватит! Перестаньте! — снова взмолилась Винтер. — Пожалуйста, хватит! — но в ответ снова громкий гогот.
— Знай свое место, сучка, — буквально выплюнул один из ребят, сочащихся презрением, и пнул Винтер ботинком в грудь. — Или твоя мамаша так и не объяснила, где твоё место? Ха-а-а… Точно. Ты настолько убогая, что даже она тебя бросила, да?
Винтер понимала, что от него отстанут, что оставят её в покое, только если она перестанет сопротивляться. Это виделось шансом, в который она вцепилась. Тем более, эти слова её совсем не трогали. Может, они даже и правы, вот только нынешняя Винтер совсем не знала матери девочки, для неё она была совсем чужим человеком. Слова не ранили. Больнее было от действий этих ребят, которым ей было нечего противопоставить.
Винтер тихо всхлипнула, ибо грудь после удара ногой сильно болела, но не пошевелилась, не встала. И даже не попыталась остановить ребят, которые под собственный смех напоследок выпотрошили мешок с мусором и объедками прямо на голову девочки. А после… после они все же ушли, обсуждая что-то, совершенно потеряв интерес к Винтер, будто той и не было никогда.
Наверху нависло свинцовое осеннее небо, не обещавшее ничего, кроме дождя, а внизу — огромная лужа: холодная, противная, грязная, вокруг мусор, что-то склизкое застряло в волосах.
Винтер почувствовала, как вода медленно забирается за шиворот приютской робы, и поёжилась, но не столько от холода, сколько от отвращения к самой себе. Тошнота подступила — рождаясь в ногах, волной поднималась выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь притупить это мерзкое ощущение. Винтер сжала кулаки до побелевших костяшек.
За что? За что ей это?..
Девочка убрала со лба прядь мокрых волос, размазав по лицу грязную воду из лужи, и посмотрела вверх. Честно? В груди все сжалось от мысли, что под этим хмурым небом местная ребятня сейчас смеётся и болтает с друзьями, так же было и с её одноклассниками в прошлой жизни. И только Винтер в луже: одинокая, нелепая, жалкая и никому не нужная.
Сил подняться не было — тело будто бы пропиталось усталостью, смешанной со слабостью.
А нужно ли вставать? Вдруг её место как раз в этой луже?.. Зачем тогда вообще это треклятое перерождение?
Винтер не хотела плакать, но снова не получилось сдержаться. Хорошо хоть, что удалось не разрыдаться при всех — прогресс, но слишком жалкий, чтобы вносить его в список своих немногочисленных достижений. А ведь Винтер каждый раз обещала себе сносить все унижения с достоинством, но предательские слёзы все равно обжигающими кожу каплями лились без разрешения.»
По улице прошла женщина с маленьким ребенком, который сжимал новенького плюшевого медведя. Наверное, у него был какой-то праздник… Хотя любящие родители частенько балуют своих детей подарками, не имея для этого особого повода. Винтер хотела иногда оказаться на месте таких детей, но что в прошлой жизни, что в этой для неё все праздники давно уже потеряли свою важность. Винтер тряхнула головой, отгоняя неподходящие, по её мнению, мысли. Эти кристально чистые капли казались ему чем-то особенным, даже волшебным, и нарушать их свободное падение такими проблемами казалось чем-то неправильным. Сейчас было не время о чем-то думать… Например о том, как избежать смерти, что уготована ей впереди. Составить план — вот, что в действительности необходимо. Хотя, надо сказать, отношение к планам у неё было весьма специфическое. Многие придерживались планов, рассчитывали все, выверяли до идеала, чтобы ни один винтик в их тщательно выстроенной конструкции не сбоил. Винтер же никогда особо не жаловала все эти мудреные «механизмы» и идеальные «конструкции» — всегда был склонна к импровизации… она все же более непредсказуема, что всегда оставляет место для «эффекта неожиданности», для маневра, да и в прошлой жизни с её здоровьем сложно было строить планы и придерживаться их. С импровизацией было легче, её не разрушить, ведь выход даже из самой патовой ситуации всегда найдётся, пусть зачастую и не очень приятный. А вот о планах такого не скажешь: вытащи одну деталь из отлаженного механизма, выверенной конструкции — все полетит к чертям, и уже ничего будет не изменить, не выправить. Да, план необходим, даже несмотря на её нелюбовь к ним. Вот только о собственной смерти Винтер не знала ничего, кроме факта, что она была, не помнила дату, не знала, кто убийца, где все произошло. Было известно лишь то, какую именно ошибку совершил Себастьян Эвернуа-де-Левермонт. Возможно, если предотвратить её, что-то и получится. Но… Прибыл ли он уже в Садбрук? А что если он сделал это тайно? Что тогда?.. Впрочем, даже если опустить момент со спасением... Ну, а что? Допустим, каким-то чудом ей удастся спастись. Что дальше? Жизнь в Садбруке, в этом приюте и без предопределённой смерти представляет из себя мало приятного — оставаться здесь и дальше не хотелось. Но как выбраться отсюда? Можно, конечно, предположить, что Себастьян Эвернуа-де-Левермонт отплатит за помощь, если вообще станет слушать какого-то ребёнка. Однако плата вряд ли попадёт ей в руки: смотрительницы заберут всё. А если вдруг не заберут, то… куда ей с этой «платой»? Ребёнок не может жить один, к тому же, её и ограбить могут запросто. Винтер не знала. Не могла разобраться. Голова никак не хотела работать, собирая из имеющихся кусочков паззла хоть какую-то картину. Дисциплинированный разум лишь твердил о своеобразной ошибке в системе, ведь данных критически не хватало. Даже если бы она до чёртиков любила все эти детальные планы, составить даже один у неё пока не выйдет, хоть тот и был до крайности необходим. Казалось, что дождь желал завладеть всем миром. Природа проявляла крайнюю степень эгоизма. Яростно, с диким остервенением барабанили капли. Трудно дышать. Слишком тяжёлый воздух. Слишком влажный. Дождь не прекращался, скорее наоборот, стучал с новой силой. Небо окончательно заволокло серыми тучами. Резко потемнело. Секундная тишина. Яркая вспышка, озарившая темное небо. Разразился гром.
