Ghosts That We Knew

Глава, в которой всё начинается

Дину потребовалась не одна неделя, чтобы понять, почему Кастиэль так не любит Джереми Элрика. Но он всё-таки это сделал. Он помнил слова Каса и его совет обратить внимание на то, как Джереми обращается к пациентам Хоуп-Хоум, но поначалу не мог понять, что Кас имел в виду. На первый взгляд, всё было в порядке: Элрик, конечно, производил впечатление безголовой безумной наседки, которую в зад ужалило непомерным энтузиазмом, но это-то, казалось бы, было как раз в порядке вещей. Однако - пускай не сразу - до Дина всё-таки дошло. Недели полторы спустя, когда они в очередной раз ждали свой автобус на остановке у реабилитационного центра, Дин крутил в пальцах маленькие шарики для медитации, которые им раздали сегодня, и смотрел, как в розовом кварце отражается крохотный горячий светлячок его зажатой в зубах сигареты. Октябрьские сумерки застилали небо, на тёмной дороге почти не было согревающих ночь светом машин, и Дину вдруг на мгновение показалось, что они с Касом совсем-совсем одни, в целом мире. В каком-то отношении он был даже отчасти прав. И именно в этот момент его ударило осознанием. - Он не нравится тебе потому, что не считает вас - и тебя в частности - нормальными людьми, ведь так? - повернувшись к сидевшему рядом Кастиэлю, сказал Дин. Кас окинул его недоуменным взглядом, и Дин торопливо, взмахнув рукой от нетерпения, пояснил: - Элрик. Он не нравится тебе, потому что постоянно говорит о том, что хочет вернуть вас к "нормальной жизни". Как будто сейчас вы и не живёте вовсе. Я прав? - Признаться честно, - медленно, с явным трудом подбирая слова, начал Кастиэль, - я удивлён, что ты вообще об этом думал. Ведь мы говорили об этом когда, недели две назад?.. - Но я прав? - с напором повторил Дин. - Да, Винчестер, - вздохнул Кастиэль, - да, ты прав. - Кажется, он не понимает, что, отделяя вас от остальных, от людей, которых называет нормальными, он... - Только усугубляет чувство одиночества, да, - кивнул Кастиэль. - Которого, поверь мне, в жизнях большинства из пациентов хватает и без снобизма Джереми. - Он опустил взгляд на камушек, который бесцельно двигал носком ботинка, и немного помолчал, прежде чем продолжить: - Это, Дин, очень-очень сложно и трудно: жить в одиночестве. Понимать, что с тобой что-то не так. Разумеется, осознание - первый шаг к исцелению, но Элрик слишком пренебрежительно относится ко второму шагу - признанию. Его не заботит, признаем мы свою проблему или нет, он слишком увлечён идеей о том, чтобы изобрести психологическую панацею и по мановению волшебной палочки излечить всех и каждого. Но проблема в том, что мы не с гастритом сюда приходим. Психологи, в отличие от других врачей, помогают не пациентам - они помогают людям. А Джереми как раз тем и занимается... - Что выкидывает вас из этого ограниченного круга ко всем чертям, - понимающе кивнул Дин. - Верно. Напротив остановки со скрежетом затормозил дряхленький автобус, выточив на асфальте квадратные пятна света. Дин с Касом поднялись в почти пустой салон и сели на самые задние сиденья - Дин элегантно пропустил своего спутника к окну. И только усевшись поудобнее, выдвинув ноги в проход и глубоко вдохнув запах бензина, найдя взглядом сухого старика в шляпе, который читал газету через несколько рядов, и почувствовав, как неровно, рывками, автобус трогается с места, Дин снова испытал самое прекрасное в мире чувство: чувство неодиночества. Он снова был не один. И одна идея на мгновение представить, каково им всем, всем тем, кто сидит на белых стульях в Хоуп-Хоум, жить с этим чувством каждый день, если Дину стало так тоскливо от одной или двух минут... одна эта идея казалась Дину страшной. Он боялся того, что приводило их, остальных, в реабилитационный центр. И боялся он этого задолго до того, как осознал свой страх. - На, - перед своей остановкой сказал он, протягивая Кастиэлю кварцевые шарики. - Тебе нужнее. - Оставь себе, - отмахнулся Кас. - Можешь не сомневаться: программа у Элрика, несмотря на свою "прогрессивность", с годами не меняется, так что этих шариков у меня в столе лежит пары две. К тому же, ну скажи мне: кого вообще в этой сраной жизни спасали розовые шары? - Справедливо, - вынужден был признать Дин. Кас только пожал плечами: вот и я о том же.

***

На исходе октября, когда они снова медленно брели после школы вместе, в одну сторону, но в совершенно разные вселенные, настал момент, когда Кастиэль впервые почувствовал, что не хочет смотреть, как Дин уходит в свою, совершенно другую жизнь. Возможно, из чисто эгоистичного чувства: ведь в ней Кастиэлю места не было. И ему не с кем было больше поговорить. О книге - любой, первой попавшейся, - последнем сеансе в Хоуп-Хоум или о том, какой же всё-таки придурок этот Гарри Ли из параллельного класса (они были всё-таки просто мальчишками, пускай и слегка не такими, как все). И, когда Дин уходил в свои дурацкие трущобы, Касу становилось ещё противнее смотреть в потолок своей комнаты. Даже спать не получалось. Как будто Дин одним лёгким движением руки просто взял и монополизировал право на жизнь Каса и всё, что доставляло ему раньше хоть какую-то радость. Да, Кастиэль это почувствовал. Да, он впервые ощутил смутное нежелание отпускать Дина от себя, и ему впервые захотелось капризно потребовать, чтобы тот остался с ним ещё ненамного. Но "почувствовать" и "осознать" - действительно, действительно разные вещи. Поэтому Кас довольно-таки ощутимо удивился сам себе, когда вдруг, едва ли не перебив Дина на середине предложения, выпалил: - Не хочешь зайти ко мне? Едва закончив эту фразу, он понял, что несёт какую-то ну совершенно несусветную хрень. Кастиэль Новак приглашает кого-то к себе домой? В гости? Господи, на чай, что ли? Дин как раз с удивлением и - чего греха таить - сомнением окидывал взглядом дом Кастиэля и потому не увидел, как тот стремительно, прямо-таки в рекордные сроки, краснеет от стыда. - Слушай, я бы с радостью, но твои родители... - задумчиво протянул Дин, а потом всё-таки опустил взгляд, и его глаза по размерам чуть не сравнялись с тарелками для фрисби. - Господи милостивый, ты ебанутый? Да тебя хоть сейчас вместо светофора ставь, за милю видно твою красную рожу. - Кхм, - деликатно переждав, пока Дин отсмеётся (и в мыслях успев придумать не один десяток синонимов к словам "бестактная сволочь"), кашлянул Кас. - Если тебя волнуют мои родители, то можешь расслабить зад: их сейчас нет. Они уехали вместе с моим старшим братом, так что... - Хи-м, - уже более серьёзно протянул Дин, склоняя голову набок. - Если так... То, думаю, никаких проблем. Между нами девочками, я бы не отказался ещё и пожрать за твой мажорский счёт. - Нагло ухмыльнувшись, Дин хлопнул Кастиэля по груди и, обогнав его, первым зашагал к особняку. - Блин, ты ешь, как животное, - едва ли не с ужасом констатировал очевидный факт Кастиэль. Он сидел на кухонном стуле, оседлав его задом наперёд, и наблюдал за Дином: тот, видимо, решил сам себе устроить экскурсию по первому этажу и теперь расхаживал между гостиной, столовой и кухней с умным видом на довольной роже и полной тарелкой котлет - в руке. - Да, я ем, как животное, - гордо подтвердил он, патетично воздевая в воздух вилку в наколотой на неё надкушенной котлетой, - но я хотя бы ем. Кастиэль только вздохнул, признавая свою капитуляцию перед лицом неоспоримой истины. Ему нравилось, что Дин, будучи прекрасно осведомлён о его проблемах, не наседал на него. Не гонялся за ним вокруг кухонного стола с нанизанной на вилку котлетой в руке. Не пытался хитростью уговорить что-нибудь съесть. Для Дина этой странности Каса как будто и вовсе не существовало: он просто принял её, как факт и что-то неизбежное, но не... не ненормальное. - Ва-ау, - донеслось тем временем из гостиной. - Вот это тема! - Надеюсь, ты не о фотографиях голенького младенца на каминной полке, - крикнул Кастиэль: вставать с насиженного места было лень, да и Дин неизвестно как бы отнёсся к постоянному эскорту. - Потому что это не я, это мой старший брат, и ты ничего никому не докажешь! - Да нет, придурок, - фыркнул Дин, вновь появляясь в дверях кухни, - я про пианино в гостиной. - Это рояль. - Не нуди, а то очки вырастут, - нисколько не смутившись, хмыкнул Дин. - И кто же у вас в семье такой весь из себя пианист? - Ну, вообще-то я. Точнее, - торопливо поправился Кас, - мы с младшей сестрой. Она только год ходит в музыкальную школу, а я её вроде как... закончил. Ладно, можешь начинать смеяться. - Ха-ха, - саркастично, но нисколько не достоверно, сказал Дин. - На самом деле, я считаю, это очень круто. Мне всегда хотелось чего-то... - Дин пальцами перебрал по вилке, изображая, видимо, одержимого котлетами музыканта. - ...Этакого. Можно потренькать чуток? - Будешь столько жрать - за рояль не влезешь, - предупредил Кас. - Я тебе неотложку вызывать не стану, будешь сидеть и худеть. - Так можно или нет? - Да можно, конечно, - равнодушно пожал плечами Кастиэль. - Почему нет-то? Проорав победный йодль, Винчестер испарился из кухни и, судя по скрежету отодвигаемой банкетки, материализовался прямо напротив рояля. Решив, что не может упустить такого зрелища, Кастиэль всё же поднялся со стула и направился в гостиную. Наверное, стоило морально подготовиться. Однако далеко не факт, что к подобному зрелищу вообще в принципе возможно оказаться готовым. Винчестер сидел на банкетке, отодвинутой от рояля на немыслимое расстояние, - видимо, как отпихнул ногой, чтобы присесть, так и не придвинулся нормально. Его руки лежали на клавишах так, будто он приготовился играть второй концерт Бартока без оркестра и ничуть не меньше - настолько напыщенным он выглядел, тем не менее сидя при этом за роялем со спиной коромыслом. И, как завершающий штрих, на откидной крышке стояла тарелка с котлетами, одна из которых была трогательно надкушена. Кастиэль стоически перенёс это зрелище, одновременно пафосное и уморительное, и даже смог не рассмеяться. Но стоило Дину нажать на клавиши - и Кас практически сполз на пол в обнимку с дверным косяком. Ничего похожего свет ещё не слышал! Кас привык к тому, что люди, которые откровенно не умеют играть на каком-либо инструменте, пробуют себя в одной-двух фразах, неуверенно жмут на клавиши и боятся лишний раз дунуть на фортепьяно, словно оно рассыплется. Но Винчестер... Кастиэль и подумать не мог, что его рояль способен издавать такие чудовищные, похожие на крики боли, звуки. Возможно, именно под такой аккомпанемент пытали грешников в Аду и распинали Иисуса. Дебюсси, Стравинский и Вагнер на небесах, должно быть, рыдали в обнимку, а Бах на пару с Моцартом, вырвав все волосы из своих париков, собирали первый в загробной истории крестовый поход с вилами и факелами против бесстрашного энтузиаста, посмевшего сотворить подобное с великолепно настроенным роялем и восьмьюдесятью восемью клавишами. Причем лицо у Дина было такое вдохновенное, будто из-под его пальцев выходила ни больше ни меньше Баркарола Шопена, а не дикие вопли инструмента, который пытают хлеще, чем пытали во времена Инквизиции. Утерев слёзы и собравшись с духом, Кастиэль добрёл до Дина - всё равно тот бы его не услышал, даже будь на Касе ошейник с колокольчиком, настолько оглушительной была творимая им какофония, - и деликатно тронул великого пианиста за плечо. - Дин, я уверен, что резко оглохшей половины квартала вполне хватит на сегодня, - стараясь не сорваться на позорный бесстыдный хохот, заметил он. - Это что за намёки, юноша? - явно оскорблённо отозвался Дин, перестав лупить по клавишам. Кастиэль демонстративно прочистил пальцем ухо. - Ты что, хочешь сказать, что отрицаешь мой дар? Что "половина квартала" отрицает его вместе с тобой?! - Нет, что ты. Думаю, они и их барабанные перепонки просто пали жертвой твоего... таланта, - выдавил Кастиэль и всё-таки, не выдержав, рассмеялся. Дин, как выяснилось, тоже с трудом сдерживал улыбку, и поэтому захохотали они вместе, совершенно бессовестно и открыто. Они смеялись, как сумасшедшие, и не задумываясь о том, что эта прекрасно обставленная гостиная, в которой солнечный свет любовно белил деревянные полы, в которой на стенах была развешаны картины в золочёных рамах, а мрамор камина блестел на солнце, - эта гостиная уже двадцать лет не слышала ничего подобного. Смеха. Обыкновенного смеха двух шестнадцатилетних мальчишек. - Так, ладно, - наконец собрав воедино и свой речевой аппарат, и необходимые для него моральные силы, смог сказать Дин, - к твоему счастью, я не стану брать с тебя денег за свой великолепный концерт. Вместо этого в качестве платы я требую баш на баш! - В смысле, сыграть что-нибудь? - Дин утвердительно закивал. - Может, лучше я заплачу? - с сомнением протянул Кас. - Не увиливай. Дин поднялся и демонстративно сдул с банкетки несуществующую пыль. Сообразил кривоватый реверанс и сделал жест, приглашающий Кастиэля за рояль. - Нет, Дин, не думаю, что это хорошая идея, - всё-таки отказался Новак и даже сделал шаг назад, заложив руки за спину. - Давай как-нибудь... в другой раз. Потом. Дин показушно скривился, однако настаивать не стал. Только заметил язвительно, тыкнув Каса в переносицу: - Я уже вижу, как у тебя на носу прорезается дужка очков. Скоро, глядишь, и дурацкая вязаная жилетка отрастёт. И желание ходит в шахматный кружок, - подумав, добавил он. - А я ходил, - со смешком признался Кас. - Недолго, правда, недели три, но ходил. - Знаешь, - с чувством отозвался Дин, переварив эту информацию, - теперь я почти на все сто уверен в том, как умру. Однажды я просто проведу с тобой слишком много времени, усну от скуки прямо за столом и, падая, наткнусь на вилку. И Господь свидетель: это будет самая крутая смерть во вселенной!

***

Дин, видимо, оценил то, что ради него Кастиэль перетаскал наверх, в свою комнату, едва ли не половину холодильника. Расположившись на его кровати, Дин методично расправлялся со всем этим богатством, пока Кас, сидевший на полу - только руками облокотился на край постели, - смотрел на него и поддерживал разговор. - Родители уехали смотреть квартиру в Чикаго для Захарии. Моего старшего брата, - пояснил он на вопросительный взгляд Дина. - Он в следующем году поступает в Университет Рузвельта. Бизнес, семейное дело, бла-бла-бла... В общем говоря, как раз то единственное, что входит в круг интересов моих дорогих родителей. - У них фе фвоё обфефитие, - пытаясь расправиться сразу с двумя сэндвичами - что явно выходило за пределы любых человеческих возможностей, даже чисто гипотетических, - сказал Дин. - Прифём дофольно престифное. Гофподи, как фе охуенно фкуфно. - Да, - рассеянно пропустив мимо ушей комплимент в адрес своего кулинарного мастерства, пожал плечами Кас. - Но родителей не устраивает то, что Захарии, нашему семейному ангелочку, придётся жить в общежитии. Они привыкли держать марку. Глупо, наверное, но они из тех людей, которые готовы будут отдать последние деньги на выходное пальто, под которым будут сверкать голым задом, потому что последние штаны протёрлись. - Что-то ты не очень добр к своей семье, приятель. Кастиэль смерил Дина саркастичным взглядом и едко заявил: - Я подросток. Мне по статусу положено. - Ну да, - фыркнул Дин, едва не опрокинув на одеяло банку с йогуртом. - Будь ты подростком, друг, мы бы сейчас не языками чесали, болтая в воздухе ногами, как лучшие подружки, а были бы ровно посередине процесса, который обычно называют "надраться в хлам, пока предков нет дома". Однако ты не бежишь звонить своим дружбанам и звать их к себе, чтобы они, напившись, расколошматили твой кофейный столик, укокошили мамин любимый сервиз и нассали в камин. Так что не надо оправдываться клише, - назидательно задрав к потолку палец, важно заявил Дин. Пятно йогурта на подбородке придавало ему ещё больше серьёзности. - Выражаясь твоим языком комнатно-шахматного ботана, шах и мат! - Ладно, уделал, - отсмеявшись, покорно согласился Кастиэль. - Но с другой стороны... - Он на руках подтянулся на кровать и улёгся на спину рядом с Дином, бездумно поправ ногами весь продуктовый склад на покрывале. - ...С другой стороны, кто сказал, что я бы не хотел чего-то такого? Дин посмотрел на него сверху вниз во всех смыслах и махнул ложкой, призывая развить мысль. - Я имею в виду... Что-то этакое. Подростковое. - Кастиэль закинул руки за голову и поднял взгляд в потолок. - Я мечтаю о приключении, которое случилось бы как-нибудь поздно-поздно ночью. Чтобы пришли мои друзья и позвали меня этой самой поздней ночью с собой куда-то, не важно куда. И чтобы я мог спуститься к ним вниз, в одних пижамных штанах, в домашних тапках и с полным бардаком на и в башке, и чтобы мы поехали в парк, к пруду, к ночной школе, в макдак... куда угодно. Чтобы... чтобы было хорошо. Чтобы как у всех. Кастиэль вздохнул и прикрыл глаза. - Вот только друзей у меня - ровно одна штука. Он открыл глаза и покосился на Дина, который смотрел на него каким-то чересчур уж серьёзным взглядом, и тут же почувствовал, что сказал нечто неосмотрительно личное и жалкое. - Да и то, даже эта несчастная штука - явно бракованная, - стараясь сгладить впечатление, излишне насмешливо заявил Кастиэль и в доказательство, протянув руку, стёр с подбородка Дина розовую сладкую каплю. - Я отказываюсь слушать жалобы от человека, которому не понравилась моя игра на рояле, - помолчав ещё немного, наконец отозвался Дин. - Насколько бы трогательными они ни были. Кастиэль вздохнул с облегчением.

***

Так они и сидели на этой огромной, холодной кровати: в окружении самой разнообразной еды, тишины и какой-то очень странной, но очень уютной атмосферы доверия. Дина тронуло это неловкое, но непомерно искреннее признание Каса в том, что он считает его своим другом. И оно даже ему польстило: так уж сложилось, что по жизни у Дина в друзьях в основном водились люди, за которыми, в свою очередь, водились целые летописи полицейских протоколов. Один привлекался за угоны, другой за наркоту, третий - за кражи. Остальных ловили не так часто, что вовсе не значило, что по вечерам они садятся у себя дома за рояли и, состроив постную - пардон, вдохновлённую мину, играют одну за другой сонаты Шекспира. А Дину почему-то казалось, что Кас именно так и проводит свои вечера. По крайней мере, будь у него дома рояль, а в детстве - столько же возможностей, он бы занимался именно этим. В общем говоря, единственное, что смутило Дина относительно дружбы с Кастиэлем, - то, что он смог так открыто о ней сказать. Исходя из всей предыдущей жизни, Дин усвоил, в числе прочих, и этот урок: мужчины не говорят о своих чувствах. Даже дружеских. Даже если во время финала "Лестницы Иакова" не удержать слёзы, мужчины уверяют всех, что им в глаз попала соринка, а вовсе не чувство. Даже если мужчина случайно вобьёт себе в палец гвоздь, вознамерившись повесить картину, он не должен кричать от боли - достаточно просто послать к коврюжьей матери и этот драный гвоздь, и этот драный палец, и эту драную картину. Этому Дина, пускай неосознанно, научили сперва отец, а затем и все его "друзья" с улиц, бессердечные и приспособленные к жизни совершенно иной, нежели у Кастиэля. В остальном Дина всё устраивало. Ему действительно нравилось проводить с Кастиэлем время. Возможно, даже сам себе не отдавая в этом отчёта, он стремился к чему-то лучшему, чем то, что знал всю свою жизнь. Ему хотелось дотянуться до каких-то определённых высот, хотелось соприкоснуться с миром Кастиэля, который снизу казался ему гораздо прекраснее, чем он был на самом деле. В глубине души Дин даже осуждал Кастиэля: ему казалось, что Кас с жиру бесится, выдумывая страдания на пустом месте; Дину просто не верилось, что можно жить - так и при этом быть недовольным. Но это неверие угнездилось в самом тёмном и потаённом уголке его души, о котором он и сам вряд ли знал, и потому сострадание и жалость, которые он испытывал к Кастиэлю, были неподдельными и всё-таки затмевали этот тонкий, еле слышный голосок зависти и ревности. Говоря в общем... Они оба не отдавали себе отчёта в том, что эти отношения росли на почве обоюдного эгоизма, а не осознанного выбора, к которому у обоих бы лежала душа. Касу хотелось иметь хоть кого-то в этом мире, кого он мог бы назвать другом. Дин мечтал, пускай сам того не понимая, дотронуться до тех высот, путь к которым ему пока что был заказан в силу происхождения. Не случись в их жизни этого знакомства, его бы с течением времени вполне заменило любое другое: Дин бы рано или поздно нашёл иной способ удовлетворить свою тягу к высокому, а Кастиэль вцепился бы в следующего достаточно добродушного мальчишку на своём пути. Да, они нравились друг другу как люди, да, им было о чём поговорить, и да, им было удивительно комфортно друг с другом - но, если бы не судьба, распорядившаяся именно так и никак иначе, они бы не искали друг друга всю свою жизнь, а утешились бы другими людьми. Де-юре могло бы быть что угодно или вовсе ничего, однако де-факто - подлая скотина, которая всегда бьёт один раз, зато в пах. Пожалуй, если бы Анна, сестра Кастиэля, не вернулась к семи вечера из музыкальной школы, Дин бы ещё не скоро опомнился и встал с его кровати. Наскоро попрощавшись с Касом и помахав в честь знакомства девочке лет десяти, что поднималась по лестнице с тяжеленным портфелем за плечами, Дин выбежал из дома Новаков и зашагал домой. Да, там у него не было роялей и забитого едой холодильника... но там был Сэм. Стараясь не думать о том, как соотносятся две совершенно разные вселенные, в которых ему пришлось побывать за последние сутки, Дин покрепче стиснул лямки рюкзака и продолжил шагать в сторону трущоб, не зная, что из окна в доме Новаков его впервые - не считая Сэма - кто-то провожает взглядом до самого горизонта.