Не главный герой

      Оболенский проснулся неожиданно свежим и бодрым. Покорно принял микстуру, отдающую скисшими тряпками, наскоро умылся в небольшом тазике, ожидающем на туалетном столике, и повторил уже опробованный ритуал завтрака и одевания. В этот раз он, наученный опытом, потребовал, чтобы Ефим нанял извозчика, указал ему куда ехать и сразу же расплатился, списывая на собственное нездоровье и общую рассеянность организма. Затем еще больше удивил слугу, распорядившись вечером сообщить ему обо всех доходах и расходах (надо же было когда-то начинать распоряжаться собственным имуществом или уж хотя бы, для начала, оценить его размеры).       После этого Алексей, с гордо поднятой головой, поднялся в карету и, с удобством расположившись, приказал трогать. Ехать, как оказалось, было вовсе не далеко - всего несколько улиц. В следующий раз этот путь вполне можно было бы совершить пешком. Впрочем, а вдруг пешком ходить здесь вовсе не принято?       Извозчик привез нашего героя к высокому трехэтажному зданию, фасад которого выходил на большую площадь, а задняя сторона - на реку. Оболенский неторопливо прошел между строгих античных колонн, украшающих вход, и зашел внутрь. Все вокруг, облаченные в одинаковые мундиры, куда-то спешили, несли кипы бумаг, иными словами, создавали обычную суету присутственного места. Мужчина поначалу слегка растерялся, не зная, куда идти теперь, но на помощь пришел щупленький человечек, выхвативший у Оболенского шляпу и трость и понесший их куда-то на второй этаж: - Доброе утречко, Алексей Аркадьевич! Рад вас видеть в добром здравии, мы, признаться, вчера были весьма опечалены вашим отсутствием. Дела стоят, бумаг уже накопилось немерено... Ох, осторожненько! Опять про эту ступеньку забыли? Ничего, ничего... Так о чем это я? К Ивану Евменьевичу лучше сегодня попусту не ходите: у него опять почечуй приключился. Злой как черт, никакого проку, только еще больше запутает, да работы добавит. А ведь говорили ему, сходи, мол, Иван Евменьевич, к Семеновне из Кадашевского переулка, она и травок даст, и слово знает верное, но так упрям же! Все соль четверговую прикладывает, да и сидит на ней день-деньской...       Проводник открыл тяжелую дверь и пропустил Алексей Аркадьевича в его собственный кабинет. Почти все место занимал письменный стол с традиционным зеленым сукном. В углу скромно ютился небольшой шкаф, из замочной скважины которого торчал ключ, тикали часы. На стене, прямо напротив входа, в тяжелой раме висел портрет царя (вот только какого из?), на соседней расположилась карта Москвы. Человечек взял мундир, висевший на спинке стула, и помог Оболенскому переодеться, после этого поинтересовавшись, не подать ли чай, удалился, поскрипывая половицами.       Оболенский остался наедине с собой и двумя стопками мелко исписанных бумаг. Читать было совершенно невозможно - витиеватый почерк, обилие клякс и еще более витиеватый стиль письма приводили к тому, что читающий уже на середине страницы намертво забывал, о чем же говорилось в самом начале. Мозги Оболенского яростно скрипели и противились такому насилию. Скоро голова начала медленно клониться на грудь, а глаза - закрываться. Неожиданно в дверь постучали. Это снова был его старый знакомый с новой стопкой бумаг, превосходящей две уже имеющиеся у Оболенского. - Прошений опять подали из Купеческой слободы. Вот забот у них нет других, только бумагу переводить! То больницу им новую, то церковь подавай...Вы уж резолюцию свою дайте, Алексей Аркадьевич, отказать сразу али еще подумать.       Алексей встал со стула, сделал несколько упражнений, чтобы размяться и хоть как-то проснуться. Врезался, с непривычки, рукой в острый угол стола и тихо взвыл. Но бежать было некуда, а присутствие ожидало его решений. Жаль вот только, что опыт его взрослой и суровой жизни запрещал подписывать что бы то ни было, не читая, и Алексей, вооружившись пером, нырнул в бумажную кипу.       Оболенский работал, не разгибая спины, часы тикали, отмеряя час за часом. Покой его никто не нарушал, даже обещанный чай так и не появился. Просьбы об улучшении санитарного устройства, жалобы на слишком уж бессовестно обвешивающих покупателей лавочников - стопка прочитанного и подписанного постепенно росла, наполняя душу Оболенского самодовольством. Когда пробило три, дверь распахнулась, запуская уже известного чиновника, который замер, широко распахнув глаза и рассматривая, чем занят Оболенский: - Да неужто вы, Алексей Аркадьевич, еще и читать это удумали? Совсем себя не бережете! Видано ли... Вас председатель к себе вызывает, Облонский...       "Интересно... Облонский этот тот самый, в доме которого все смешалось??? Неужели я каким-то образом попал в книгу с поездом и Карениной? Да я ее даже не читал никогда! Надеюсь, это просто дурацкое совпадение и я все еще просто сплю... - подумалось Алексею, пока он шел по канцелярии. Мундиры, занятые бумагами, вежливо здоровались с ним, но с места не вставали, должно быть, он был не слишком-то большим начальником.       Первым к председателю канцелярии заскочил его провожатый, он что-то шепнул на ухо начальнику и тут же вышел прочь. В голове Оболенского крутилась фраза, которая висела над столом его коллеги по офису и весьма его раздражала: "Подчиненный перед лицом начальствующим вид должен иметь лихой и слегка придурковатый, дабы разумением своим не вводить в смущение начальника". Теперь он решил зачем-то ей следовать и обратил неумелый еще, но очень старательно-подобострастный взор на сидящего перед ним Стиву Облонского, выглядевшего не многим старше его самого, но имеющего на удивление приятную, располагающую к себе наружность и ободряющую улыбку. - День добрый, Алексей Аркадьевич! Порфирий Игнатьевич мне нашептал, что нездоровилось вам вчера, будто совсем себя работой загнали, уже даже и прошения все самолично читать стали, будто на то писцов в канцелярии нет! Не годно так, Алексей Аркадьевич! Да на вас уж от радения лица не осталось, глаза только горят. Жаль мне вас от всей души. Впрочем, есть у меня одна мыслишка: не изволите ли составить мне компанию за ужином? Есть у меня на примете один знатный трактир с хорошей кухней, там еще Малого театра актеры частенько посиживают. По душам поговорим, по рюмочке выпьем, носит же земля русская таких людей! Эх, а то жена с детьми на даче уж месяц как, а я все один да один. Пойдемте же, Алексей Аркадьевич!       Уговаривать Оболенского не пришлось долго. Дружба с начальством открывала чудесные и заманчивые перспективы, которыми не стоило пренебрегать в его нынешнем положении. Без мундира Стива стал казаться еще более дружелюбным. Его улыбка словно бы говорила о том, что ее обладатель человек прекрасный во всех отношениях. За приятной беседой они прибыли в заведение, на входе отдали швейцару цилиндры и поднялись на второй этаж, в отдельный кабинет, закрепленный за Стивой. Половой, сверкая улыбкой и всячески демонстрируя радость от визита гостей, протянул меню, имитирующее рукописную книгу с фигурными буквами и искусной росписью по краям. А уж о содержимом не стоило и говорить! Молочные поросята, осетрина, десятки сортов блинов, икра и много другое закружили нашего героя в хороводе чревоугодия. Ледяная водка приятно согревала душу и рвалась на волю задушевным разговором. Облонский заразительно смеялся, произнося тост за тостом и рассказывая смешные случаи из канцелярской жизни. Время куда-то исчезало, только стало совсем темно. Ловкие официанты принесли горящие лампы и в очередной раз сменили пустые тарелки полными.       Откуда-то пришли несколько мужчин и женщин. Уже нетрезвый Стива Облонский пригласил актеров (а это были актеры после репетиций) присоединиться к ним. Он тут же припал к руке одной из дам и принялся страстно что-то шептать ей на ухо. Рядом с Алексеем уселась молоденькая миловидная барышня. Она подняла декоративную вуаль, закрепленную на шляпке и лишь слегка прикрывающую лицо, затем улыбнулась нашему герою. Облонский, не совсем твердо стоя на ногах, поднял тост за пришедших и обратился к своему подчиненному: - Алексей Аркадьевич! Позвольте вам представить Саломею - подающую большие надежды звезду нашего театра, ну после моей Надежды Матвеевны, конечно! - и он залпом проглотил очередную рюмку. - Саломея? Это ваше настоящее имя? Как необычно... Впрочем, наша встреча вообще так необычна сегодня... - Алексей на полном автопилоте включил привычный ему режим покорителя дамских сердец. - Ну что вы... Алексей Аркадьевич! Смешной вы, как будто никогда актрис не видели раньше! Вы бывали в нашем театре? Я сейчас репетирую Катерину из "Грозы" для следующего сезона, приходите посмотреть! - девица обладала на редкость привлекательным голосом. Оболенский почувствовал себя мартовским котом.       Тем временем градус дружелюбия возрастал вслед за алкогольным. Приоткрытое окно не спасало от давящей духоты, Оболенский поднялся и, покачиваясь, вышел на улицу. Ночной воздух был свеж и приятен. Трактир за спиной продолжал гудеть, что-то невнятное, но душещипательное выводил мужской хор, выступающий в качестве живого музыкального сопровождения. - Алексей Аркадьевич, у вас все хорошо? Вы столь внезапно нас покинули, что я позволила себе смелость последовать за вами. Ох, как же здесь хорошо! Даже и не хочется возвращаться обратно! Как вы считаете?       Вместо ответа Оболенский поднял ее вуальку и жадно принялся целовать. Он забыл обо всем: о времени, месте, о том, что нужно быть осторожным, благо, что в темноте переулка их никто не видел, а посетители трактира были уже давно пьяны. Если Саломея и была удивлена его натиском, то не подала виду. Она хотела стать примой, а для этого необходимо было идти на маленькие жертвы. Тем более, что друг Облонского был весьма ей симпатичен. "Надеюсь, что он также богат", - подумала актриса и положила руки в тонких перчатках на плечи Алексея.