Не главный герой

      Выпитая водка весьма благотворно сказалась на спокойствии нашего героя. Он крутил в руках принесенные слугой письма и размышлял. В настоящее время его положение нельзя было назвать плачевным: он сидел в роскошном халате, расшитом китайскими драконами, вкушал поданный обед, о котором в старой жизни можно было только мечтать – за такие наваристые щи Алексей был готов продать родину. Но сидеть здесь вечно все равно было невозможно, Ефим говорил что-то про присутствие, куда необходимо было ехать в понедельник утром. Что это такое и что там предстоит делать, оставалось загадкой. Наш герой мучительно копался в памяти, пытаясь вспомнить хоть что-то из курсов школьной истории и литературы, но результат был плачевен: кроме даты великой октябрьской революции не вспоминалось больше ничего. В школе он вообще с интересом занимался разве что изучением компьютера, да прогуливанием уроков. Хорошенькую же месть подкинула ему судьба! Тем не менее, нужно было выбрать линию поведения, и Оболенский решил, что до тех пор, пока он не определит, что же на самом деле произошло и как ему вернуться обратно, он будет стараться ничем не выделяться и играть роль московского барина.       Сытый и даже почти довольный Алексей перебрался обратно в незаправленную кровать и уснул богатырским сном. Проснулся он затемно от того, что выпитый чай отчаянно просился на волю. Сначала Оболенский пытался сообразить, почему он ночует не дома и где ему искать туалет. Затем, вспомнив вчерашние события, окончательно загрустил. Но природа брала свое, и нужно было спешить – Оболенский набросил халат, сунул ноги в домашние туфли и отправился на поиски, которые, впрочем, ни к чему не привели. Нужный ему аксессуар так и не был обнаружен, и измученный герой, выскочив во внутренний двор, уединился в кустах, испытывая ни с чем не сравнимое наслаждение.       Ефим разбудил барина около десяти утра. Алексей позволил помочь надеть халат и сопроводить к столу. Завтрак превосходил любые ожидания, особенно жителя мегаполиса, привычно довольствующегося чашкой кофе и жалким бутербродом. После череды пышущих жаром пирожков Алексей был способен лишь вернуться обратно в кровать, но Ефим уже держал наготове барскую одежду, так что пришлось покорно вздевать на себя непривычные предметы гардероба: зауженные брюки, накрахмаленную рубашку, жилет и некий удлиненный аналог пиджака. Больше всего проблем вызвало завязывание шейного платка. Поначалу Алексей попытался изобразить из него пионерский галстук, а когда из этого ничего не вышло, вовсе что-то невразумительное. К счастью, на помощь снова пришел Ефим, недрогнувшей рукой сотворивший какой-то сложный узел.       Оболенский пристрастно оглядывал свое отражение в мутном зеркале. Чем не герой? Молод, пригож – со всех сторон хорош.… Приняв у слуги цилиндр, он решительно вышел в белый свет. Вдохнул полной грудью столь непривычный для столицы цветочный запах из садика (главное – не вспоминать о ночных похождениях!) и, закрыв за собой калитку, шагнул на мостовую.       Было около одиннадцати утра, и ему следовало спешить в присутствие, о котором говорил Ефим. Вот только куда? Алексей задумчиво прошелся туда и обратно вдоль ограды. Он понятия не имел, как добираться до места. В голове бродили смутные ассоциации с поиском извозчика, но ни как его найти, ни какой адрес назвать, ни тем более чем расплачиваться, было неведомо. Чтобы не привлекать к себе внимания обитателей усадьбы, Алексей уверенным шагом направился по улице.       Стараясь не слишком заметно разглядывать окружающую его реальность, Оболенский переводил деланно скучающий взор с носков собственных туфель на разбитую мостовую, прорастающую травой и клевером, тайком оглядывая усадебки, надежно запрятанные в июньской зелени. Улица была достаточно длинной и почти безлюдной – лишь один раз навстречу ему попались две молодые девушки в пышных платьях. Одна из них бросила на Алексея взгляд из-под опущенных ресниц и ярко от этого покраснела. Затем улица внезапно расширилась и оживилась – появились экипажи и разнообразный народ, толпящийся возле череды лавочек. Судя по вывескам, торговали здесь продуктами: «Табаки», «Бакалея», «Чай». Степенные бабы с большими корзинками, ободранная детвора, клянчившая копеечку, мужики, одетые на старорусский лад в расшитые рубахи и картузы. Здесь ожидали и долгожданные извозчики. Пахло конским потом, дымом и чем-то копченым. Чувствуя себя эдакой белой вороной, Алексей поспешил дальше, ускоряя шаг, но толпе не было дела до праздно шатающегося барина, лишь только какая-то шавка с лаем бросилась за ним, но скоро отстала.       А солнце жарило вовсю, надоевший цилиндр Оболенский давно уже нес в руках. Он потел и думал о столь далеких и недоступных сейчас шортах и футболке. Улица тем временем резко пошла в гору, лавочки стали обретать все более претенциозный вид: обзавелись витринами, а публика и экипажи ослепляли богатством. Дамы больше не обращали на него внимания, занятые беседой друг с другом и покупками. Здесь жили совершенно иные запахи: французских духов, вызывающих приступы удушья у Алексея, дорогого табака и чего-то еще, столь же говорящего о достатке.       Посреди всего этого роскошного великолепия тишиной и умиротворением веяло от неприметной белой церквушки с позолоченными куполами, непонятно как выросшей посреди этих дорогих магазинов. Возле нее один служитель подметал дорожку, ведущую к входу в церковь, а второй, весьма неторопливо, нес куда-то полное ведро воды. Странной и непривычной показалось Оболенскому такая контрастность. Повинуясь внезапному порыву, он свернул в подворотню, сразу за церковью, и углубился в изучение новой (или, наоборот, старой?) Москвы. Здесь стояли в большинстве своем жилые дома. Конечно, они были несколько попроще тех, что выходили на улицу, но также не лишены какого-то особого, уютного очарования, чуждого еще взгляду Алексея.       Он плутал уже несколько часов и, окончательно потерявшись в череде московских переулков, совершенно неожиданно оказался на каком-то заброшенном пустыре, через который протекала небольшая речушка. Часть реки была выгорожена и заселена группой огромных белоснежных гусей, трубящих во все голоса. Оболенский бездумно смотрел на их желтые лапы, клювы, пока его окончательно не накрыло – мужчина плюхнулся на траву там, где стоял и закрыл лицо руками, всеми силами надеясь, что, когда он откроет глаза, все будет так, как раньше.       Солнце по-прежнему жарило, гуси – скрипели на одной ноте, и ровным счетом ничего не происходило. Оболенский вздохнул, шмыгнул носом и отправился на поиски своего дома, все равно больше ему ничего не оставалось… Дорогу обратно пришлось искать долго, только к вечеру Алексей каким-то чудом вышел на уже знакомую улицу. Ноги гудели, голова трещала, а цилиндр он умудрился где-то забыть. Встретил его встревоженный Ефим: - Батюшка! Куда же вы запропали-то? Из присутствия посыльный приходил, вас искал, я и не знал, что ему сказать… Барин, мол, поутру еще выехал! - Болен я, Ефим, болен! Так всем и говори, – вид у Оболенского и вправду был неважным от целого дня шатаний под солнцем и вынужденного голодания. - Ох, Алексей Аркадьевич, сейчас я за доктором мигом пошлю, за самым лучшим! Федька, вон слуга у Бахранцевых, говорил, что тот доктор ихнего барина вмиг от икоты излечил! И денег взял сущие копейки!       Нельзя сказать, что излечение от икоты вдохновляло Оболенского, но сделать все равно было ничего нельзя. Он разделся и устроился в кровати, изображая высшую степень страдания. Ждать пришлось долго: врач не спешил избавлять больного от его мук. Только когда часы пробили шесть, Оболенский услышал, что возле его дома остановился экипаж. Ефим выглянул в окно и проворчал себе под нос: - На четверке прибыть изволили-с. Знать, не меньше трех рублей заплатить придется!- и отправился встречать.       Первым в комнату зашел доктор – немолодой уже, пухленький и плешивый. Лишь одна зачесанная прядь волос стыдливо прикрывала обнажающуюся лысину. На носу у него болтались крохотные очки, которые он поминутно срывал с себя и начинал крутить в руках. Затем Ефим, несущий его саквояж. Оболенский сглотнул и плотнее закутался в одеяло. - На что жалуемся, Алексей Аркадьевич? – доктор уселся напротив кровати и пристально уставился на Алексея. - Эммм… С самого утра голова кружится, сил никаких. И пятна черные перед глазами так и скачут… Доктор покачал головой и ловко выхватил руку Оболенского, меряя пульс. - Да, пошаливает сердечко-то! Лечить нужно, скорее лечить. Микстуры будете принимать по утрам и перед сном.… Но что микстурки? Трава-травой.… Вот есть у меня одно средство.… Сразу на ноги поставит, уже завтра в присутствии будете! Дай-ка мой саквояж, Ефим! Гирудо медициналес использовались еще в Древнем Риме известными патрициями, и нам отставать не следует! Через часик всю хворь как рукой снимет! И скажу вам по большому секрету, генеральша-то Скобенькова каждую неделю моих пиявочек пользует и здоровья побольше, чем у молодых будет!       Оболенский наблюдал, как пухленькие докторские ручки извлекают из саквояжа банку с извивающимися пиявками, и чувствовал, как его здоровье улучшается просто на глазах и уже позволяет стремительно покинуть эту комнату и этого излишне любезного и заботливого доктора с его методами лечения…