Не главный герой

      Все складывалось как нельзя лучше, и в пятницу вечером Стива Облонский, полный праведного раскаяния, отбыл на дачу к жене и детям. Алексей был полностью свободен от служебных и приятельских обязанностей, его ожидали выходные и туманные пока перспективы в области покорения молодых актрис.       Готовясь к свиданию, Оболенский превзошел сам себя: он потребовал Ефима принести ему бритву, чтобы избавиться от неприличной, почти недельной, щетины. Несмотря на некоторые опасения Алексея по поводу обращения с опасным лезвием, все прошло почти без жертв, если не считать пару небольших порезов. Затем он умылся, как смог почистил зубы. Выбрал самый нарядный пиджак (или, как их здесь называют, сюртук) и жилет в пару к нему, даже воспользовался случайно обнаруженным одеколоном (по запаху, правда, больше напоминающем духи). Иными словами, павлин распустил роскошный хвост, и у Саломеи просто не оставалось шансов противостоять его обаянию.       Оболенский был по-королевски точен - в три часа и одну минуту он уже входил в здание театра. Где-то в своей прошлой жизни Алексей часто прогуливался по Театральному проезду, заткнув уши плеером, назначал свидания возле этого строгого здания в классическом стиле, но ни разу, к стыду своему, не бывал внутри. Да и вообще, даже с натяжкой, его трудно было назвать театралом - с детских лет наш герой, выросший в семье московских интеллигентов, уверенно считал буфет самым лучшим местом в любом культурном учреждении. Но вот теперь, трудно поверить, Оболенский проникал в святую святых – один из старейших театров России! На его пути к искусству не выросло преград – швейцар, дежуривший у входа, посапывал, опираясь на стену. Алексей Аркадьевич зашел внутрь и, громко стуча набойками, двинулся на голоса.       Зрительный зал был темен и почти безлюден - только несколько первых рядов занимали отдыхающие актеры и, сидевший отдельно от всех, режиссер, Оболенский помахал актрисе, обращая на себя внимание, но та не замечала ничего, поглощенная действием, разворачивающимся вокруг нее. На Саломее было темно-вишневое пышное платье, на плечах – теплая шаль, которую она периодически запахивала плотнее, будто бы мерзла. Актриса сидела на стуле, изящно облокотившись на его спинку, на коленях она держала множество листов текста, куда почти не заглядывала, взгляд ее был обращен на статного белокурого мужчину, расхаживающего по сцене и зачитывающего свои реплики. Неожиданно девушка рванулась с места, потеряв по дороге и шаль и текст, подбежала к герою и, с совершенно незнакомой Алексею томной хрипотцой в голосе, произнесла: - Что меня жалеть - никто не виноват, - сама на то пошла. Не жалей, губи меня! Пусть все знают, пусть все видят, что я делаю. Коли я для тебя греха не побоялась, побоюсь ли я людского суда? – и жадно обняла мужчину.       Руководитель труппы - одиозный полный мужчина средних лет заставлял актеров несколько раз повторить одну и ту же сцену, добиваясь, лишь одному ему видимого, совершенства. Оболенский тихо млел на своем месте, любуясь изящным профилем и стройной фигурой. Мысленно он уже нес Саломею на руках в какое-то прекрасное и светлое (пусть и недолгое) будущее. Ему было все равно, что говорила она – пусть бы хоть о политике ООН или развитии свиноводства в бывших советских республиках. Ее голос гипнотизировал, а блеск глаз.… Да что сказать? Алексей был увлечен в полной мере этого слова, кровь кипела, а разум жаждал опрометчивых действий. - Так-с.… Ну, хорошо, на сегодня хватит, топиться, пожалуй, в следующий раз будем. Саломеюшка, душа моя, вам - отдельное спасибо. Вы сегодня просто обворожительны! – руководитель поднялся со своего места и, распрощавшись с труппой, направился к выходу из зала. Актриса, довольная произведенным эффектом, подошла к Алексею. Она уже чувствовала, что почти приблизилась к своей цели: - Доброго дня, Алексей Аркадьевич! Простите, что заставила вас ждать, но репетиции так затягивают! Была бы моя воля, так и жила бы в театре – она лукаво улыбнулась Оболенскому, надевая изящную шляпку.- Как вы думаете, справляюсь ли я с ролью Катерины? Надежда Матвеевна считает, что у меня уж слишком опереточно выходит, не серьезно. Да, мне еще учиться и учиться, но порой кажется, что она уж слишком строга.… Знаете, я ведь раньше певицей была, пока меня Савва Дмитриевич не заметил и не пригласил в театр к себе. Это такой чудный мир! Настоящие чувства, буря страстей, серьезная публика! Жалование вон тоже постоянное… Алексей Аркадьевич, что же вы задумались? Пойдемте скорее, нам на выставку успеть нужно, вы же обещали сопровождать меня! Оболенский действительно замешкался, засмотревшись на прелестницу, болтающую обычные женские глупости. Они вышли из театра, Саломея раскрыла беленький ажурный зонтик, скрывающий ее от солнечного света, портящего кожу. - Все же… Я не люблю лето.… Эту жару, пыль, городскую тоску…. Осенью Москва оживает, возвращается из деревни. Театры, опера, роскошные балы и народные гуляния.… Зрелища только успевают менять друг друга, везде не поспеть! Как же мне не хватает всего этого! Вот, к примеру, мне бы хотелось танцевать с вами на ежегодном балу у обер-полицмейстерши Трешниковой! Степан Аркадьевич говорил, что вы – один из лучших танцоров в Москве. - Кхм, я??? – Оболенский едва ли мог причислить себя к просто умеющим танцевать, не говоря уж об умеющих это делать хорошо, но оплошать так же, как и со знанием французского, не хотелось - Как-то все дела да дела, давно никуда не выбирался, быть может, ваше общество вырвет меня из уже привычного замкнутого круга службы и домашних дел! Саломея как-то странно посмотрела на нашего героя, и Оболенский тут же попытался загладить возникшую неловкость ослепительной улыбкой. Кажется, помогло.       За разговорами подошли к зданию, где располагался выставочный зал – об этом сообщала скромная вывеска. Оболенский купил два билета и, пригнув голову (уж очень низкими были потолки) стал подниматься по узенькой лестничке, ведущей наверх, думая о том, что эти передвижники вполне могли выставляться и в более подходящем для посещений почтенной публики месте.       Спутница Оболенского неспешно прогуливалась между развешанных картин, изображая светскую львицу. Она то бросала быстрые взгляды на Алексея, то принимала возвышенно-задумчивый вид, созерцая очередное творение художника. Полотна, в основной своей массе, демонстрировали быт простого крестьянина с его физическим трудом, грязью и, переходящим из одной картины в другую, ощущением давящей безнадежности. Отдельно были вывешены портреты с измученными лицами на темном фоне, с ними соседствовали мрачные пейзажи. Почему-то Оболенскому стали внезапно очевидны причины пьянства и меланхолии, одолевающих Россию. Немудрено, при таком-то окружении! Саломея тоже не была в восторге: -Ах, здесь слишком много грубости! Зачем же мне ходить на художественную выставку, чтобы увидеть то, чего полно в любом дешевом трактире? Нет, не думайте, что я там бываю! Согласитесь, Алексей Аркадьевич, от искусства хочется получать удовольствие, смотреть на красивое и одухотворенное.… Давеча я посещала выставку академистов. Вот где истинный идеал! Мужская стать, воинская доблесть! Думаю, что на сегодня мне уже хватит впечатлений, Алексей Аркадьевич. - В таком случае, предлагаю отдохнуть и поужинать. Как вы отнесетесь к бокалу ледяного шампанского и моему обществу?       Девушка была всецело за, и парочка направилась в уже известный им обоим трактир. Безоблачное небо демонстрировало полную луну, улицы были заполнены прогуливающимися, смеющимися, щелкающими семечки и жующими ароматные калачи москвичами. Оболенский был томен как и сам вечер, осыпал актрису комплиментами, демонстрировал резко повышающийся уровень заботливости и предупредительности. Они заняли небольшой, но очень уютный кабинет, заказали самое дорогое шампанское и разнообразные закуски к нему. Выпили на брудершафт, и перешли на ты. Постепенно беседа приобретала все более личный и даже, можно сказать, интимный характер. Совершенно незаметно рука Алексея Аркадьевича плотно обосновалась на талии Саломеи, а та, в свою очередь, устроилась головой на его плече, позволяя вдохнуть терпкий аромат ее духов.       Ближе к полуночи они добрались до доходного дома, где снимала комнаты Саломея. Здесь-то Оболенский, форсировав препятствия в виде многочисленных предметов женского гардероба (корсета со множеством скрытых застежек и завязок, вороха юбок и чудных кружевных панталон), получил долгожданный заслуженный приз, окончательно примиривший его с действительностью. Вот только одна навязчивая мысль никак не давала покоя...