Не главный герой

- Могу заверить вас, Екатерина Александровна, я - настоящий фаталист. Да и как не поверить тут в фатум? Живой пример у нас перед глазами. Еще чуть левее и быть бы вам молодой вдовой, а так через месяц-другой будет Алексей Аркадьевич в полном здравии. Да не плачьте вы, Бог с вами! Вот и больной наш просыпается. Алексей действительно открыл глаза. Он лежал в своей кровати, рядом с ним сидел незнакомый худощавый мужчина в военном наряде, а напротив стояла заплаканная Кити. Мужчина ласково улыбнулся его жене: - Екатерина Александровна, принесите-ка немного бульона. Алексею Аркадьевичу не помешало бы подкрепиться, после таких событий-то! Кити кивнула и вышла из комнаты. Врач же принялся собирать инструменты, и склянки с лекарствами в свой чемоданчик: - Хочу вас утешить – рана несерьезная, пуля прошла насквозь, не задев жизненно важных органов. Полежите, отдохнете... С такой женой, да Божьей помощью, кто угодно быстро на ноги встанет! Главное – руку берегите, не нагружайте понапрасну. Да и вообще, на вашем месте, я бы поехал в деревню... Воздух свежий, нравы попроще, да и без всей этой городской суеты выздоровление пойдет быстрее. Катерина Александровна говорила, что у вас есть усадьба? - Да, Дмитровка. В Смоленской губернии. Только дела там не слишком хорошо идут нынче...- Оболенский говорил совсем тихо. Голос еще не очень хорошо слушался его, а любое движение вызывало боль в плече. - Вот и наладите. Повод хороший. А я, тем временем, вынужден откланяться, пациенты ждут.       Оболенский откинулся на подушку и закрыл глаза. Кажется, ему в очередной раз повезло выйти сухим из воды, но уверенности это почему-то не прибавляло. Мироздание продолжало испытывать нашего героя на прочность и, кажется, последний этап сумел-таки выбить из колеи. Тем временем, зашла Кити с подносом. Она помогла Алексею устроиться поудобнее и принялась поить его теплым бульоном. Поначалу мужчина пытался сопротивляться, но жена проявила непривычную твердость, не позволяя ему перехватить инициативу. Перекусив, наш герой очень скоро забылся болезненным сном.       Вечером у Алексея начался сильный жар, который продержался почти неделю. Ефим и Кити по очереди сидели подле больного, обтирая ему лицо и поднося лекарства. Два раза в день - утром и вечером заглядывал доктор перевязать рану. Где-то за окном бесновалась метель, а Алексей видел во сне Марокко, где побывал однажды. На зубах скрипел песок, болела голова, и очень хотелось серого вина. Почему-то Оболенскому казалось, что только оно способно утолить его жажду. Иногда он видел Кити, она была на диво красивой в такие моменты, а ее руки несли прохладу и утешение.       К началу Великого поста Алексей Аркадьевич уже самостоятельно ходил по дому и даже мог выдержать недолгие визиты родственников и прочих сочувствующих. Сил с каждым днем становилось все больше, а Кити словно бы сдавала свои позиции - из решительной жены декабриста она снова превращалась в стеснительную барышню, которая ни в чем не может противостоять воле своего мужа.       Московская жизнь покаянно замерла в эти дни: меньше стало праздношатающихся, чаще били церковные колокола, зазывающие на службу. На удивление Алексея, ожидавшего полного аскетизма в еде, готовить Ефим, стараясь для выздоравливающего барина, стал еще более разнообразно: грибные, овощные блюда, различные пироги не успевали сменять друг друга, стол ломился изобилием.       На Страстной неделе стали делать генеральную уборку. Слуги открывали и мыли окна, запуская сырой мартовский воздух, выколачивали пыль из мебели и ковров, особенное внимание уделялось иконам: их бережно протирали, до блеска начищали оклады, меняли масло в лампадах. Кити, сверяясь с Ефимом, подсчитывала домашние расходы – в эти дни было принято расплачиваться со всеми долгами. Оболенский же тоскливо слонялся по дому, глядя на то, как все заняты. Выходил прогуляться, но быстро возвращался обратно – какая-то неясная пока апатия одолевала нашего героя.       Здоровье Алексея вполне позволяло вернуться на службу в присутствие. Но стоило Оболенскому лишь единожды навестить Стиву на его рабочем месте, как неприятные воспоминания накатили с новой силой: Алексей чувствовал неприятную тошноту, даже просто проходя мимо своего кабинета. Идея, которую предложил врач, занозой засела в голове нашего героя. Ему действительно захотелось бросить все и уехать подальше отсюда. Тем более, что имея солидный капитал, выйти в отставку не представляло никакого труда. Вот только что делать с Кити, выросшей в Москве?       Поговорить с женой Алексей решился только по возвращению после службы в Страстной четверг. Им удалось принести из церкви горящую свечу, что обещало благополучный и счастливый год. Пока Кити зажигала от нее огонь в лампадках, Алексей, по привычке стараясь не слишком напрягать левую руку, запахнул тяжелые портьеры и, сжимая их теплый бархат, крикнул жене в полумрак комнаты: -Кити, я ведь в отставку ушел...- и замер, боясь услышать ответ. - Да? А я уже давно на Дмитриевку посмотреть хотела... Ефим мне столько рассказал. Съездим, пожалуйста, Алексей!       На следующий день после Пасхи молодые отбыли в деревню. Добирались долго и с приключениями: дорогу со станции развезло так, что колеса экипажа застревали, несколько раз приходилось даже идти пешком. Кити не жаловалась, проваливаясь по щиколотку в грязь и безнадежно загубив свои нарядные сапожки, она только робко просила Алексея постараться не слишком уставать.       Наконец, путешественникам в полной красоте открылся вид на несчастную Дмитровку. Серая, унылая, заросшая грязью и безнадежностью, она встретила чету Оболенских разномастной крестьянской толпой, запахом дыма и навоза. Пока медленно оживала усадьба: зажигался огонь в каминах, раздувался самовар, Ефим спешил поспеть везде. Ни на минуту не присев, чтобы отдохнуть после тяжелой дороги, он следил за тем, насколько бережно вносятся вещи, как готовятся комнаты для господ и разогревается поздний ужин.       Сама по себе усадебка была ладной и красивой. Лет эдак десять назад. Два этажа, изящные флигели по бокам здания. Сейчас же все в ней было в печальном упадке, даже некогда роскошная терраса, на которой дед Оболенского чаевничал летними вечерами, любуясь яблоневым садом, ныне тоже запущенным и печально тянущим ветви к небу, затянутому тяжелыми облаками. Мебель была изъедена жучками, обои выцвели так, что было невозможно разобрать их первоначальный рисунок. От порывов ветра, что-то звякало и билось в окно.       Оболенский мерил комнату шагами, раздумывая над тем, что же предпринять в первую очередь по обустройству их с Кити жизни в этой глуши. Планы шли в голову один грандиознее другого. Водопровод, центральное отопление, зимний сад... Занятый наполеоновскими замыслами, Алексей Аркадьевич с размаху плюхнулся на кровать и та, не выдержав подобного обращения к себе, с жалобным скрипом осела на пол. Последствия были самыми печальными: спать Оболенскому стало негде, а будить кого-то из слуг, чтобы привести в порядок еще одну спальню было неловко. Обреченно вздохнув, Алексей, закутанный в шлафрок, с медным подсвечником в руке исчез за дверью спальни Кити. Что-то упало на пол, из комнаты стрелой вылетела раздраженная кошка, а потом снова наступила тишина, в которой супруги Оболенские обрели, наконец уже, свое семейное счастье.