Не главный герой

      Первые дни после свадьбы Кити переделывала по своему вкусу убранство дома, во всем советуясь с матерью, ежедневно приезжающей погостить, и нещадно гоняя Ефима за необходимыми мелочами. Свадебное путешествие было решено отложить на лето. Княгиня настаивала на Италии, князь – на Минеральных водах, только Кити скромно помалкивала о своих желаниях.       Расставили мебель, разобрали подарки и вот уже потянулись суровые будни новоиспеченного семейства Оболенских. Правда, если быть честным, семейными их можно было назвать с очень большой натяжкой. Утро начиналось с совместного завтрака. Юная жена с аккуратной прической, в светлом платье всегда первая приходила к столу и смиренно ожидала пока спустится заспанный и помятый Оболенский. Затем они пили чай, говорили на нейтральные темы: о погоде или предполагаемом цвете обоев в гостевой спальне. Алексею было мучительно трудно подбирать слова, все они казались искусственными, холодными. Он старался быть вежливым и деликатным, но кажется, что его старания имели обратный эффект.       Позавтракав, молодой муж целовал жену в щеку и отбывал в присутствие, где находился до позднего вечера. Потом отправлялся в какой-нибудь ресторан, чтобы поужинать или просто нарезал круги по заснеженному парку в сгущающейся темноте. Со Стивой Алексей почти не встречался, боясь, что у того могут возникнуть вопросы – уж больно странно вел он себя для счастливого супруга. Возвращался Оболенский ближе к ночи, ссылаясь на большую занятость, Кити в это время уже почти спала, сидя у камина. Она старательно пыталась вести светскую беседу, говорить о домашних новостях, но мысли путались и девушка, пожелав мужу доброй ночи, уходила спать. Оболенский же еще долго сидел, глядя на огонь, и лишь глубоко за полночь шел к себе. Порой стоял, прижавшись лбом к двери спальни девушки, чувствуя себя при этом полным идиотом. Отношения молодых не складывались, Кити все больше замыкалась в себе и все меньше делала попыток к сближению.       Несколько раз, уже после свадьбы, Оболенский встречал Вронского. Пару раз в Дворянском собрании, еще пару - в известных ресторанах. По праву старого знакомства, блондин приветствовал Алексея, завязывал с ним беседу, расспрашивал про Кити, слушая при этом невнимательно и постоянно отвлекаясь на знакомых и приятелей, проходящих мимо. Оболенский все никак не решался узнать про Анну, он догадывался, что в Петербурге они встречались, но лишь однажды Вронский, будучи изрядно пьян, вдруг заговорил о Карениной. Он говорил жарко, исступленно, как безумно влюбленный, и Оболенский даже на какой-то миг посочувствовал его незавидной роли любовника при жене известного чиновника. Впрочем, на следующее утро в собрании он снова был самим собой – любимцем судьбы и женского общества, а через несколько дней и вовсе вернулся обратно в Петербург.       Как-то вечером наш герой, окончательно измотанный стоящим в доме давящим молчанием, отправился в Малый театра, где одну из ключевых ролей играла Саломея. Что он пытался здесь найти или увидеть было не ясно даже самому мужчине. Но актриса, явно не ожидавшая увидеть Оболенского, одаривала его самыми обольстительными улыбками со сцены. Ничто не могло помешать ему и вечер провести в той же компании, но почему-то наш герой совершенно не мог отделаться от мысли о Кити, ждущей дома. Она наверняка сидела, забравшись в кресло с ногами и вышивала, полностью сосредоточившись на своей работе. Алексей так застал ее однажды, вернувшись немного пораньше, чем очень смутил молодую жену, торопливо принявшую вид, подобающий хозяйке дома. Очутись на ее месте Саломея и она бы не упустила возможность продемонстрировать свои очаровательные ножки в изящных чулках…       Тем временем приближалось Рождество. Радостное оживление охватило москвичей, поневоле заразив и Алексея. Даже морозная погода не могла заставить отказаться от праздничных покупок, и торговля шла полным ходом. Оболенский же все ломал голову, чем таким особенным ему порадовать жену. Если с Саломеей все было легко и вопрос заключался только в стоимости приобретаемого украшения, то увлечения и интересы Кити были почти неизвестны Алексею. Наконец, совершенно измученный и недовольный собой, Оболенский решил, что лучший подарок – это книга и купил маленький поэтический сборник, рекомендованный торговцем. Красиво упакованный подарок занял свое место во внутреннем кармане Алексея, и вопрос можно было считать решенным.       Утром, накануне праздника, Алексей Аркадьевич проснулся на удивление рано – дом еще спал. Оболенский лежал и слушал звенящую тишину, было ему хорошо и покойно словно видел он во сне что-то очень радостное и теперь оно обязательно должно воплотиться в жизнь. Неожиданно он соскочил с кровати, достал из комода подарок для Кити и, пританцовывая босыми ногами по холодному полу, направился к спальне жены. Дверь была чуть приоткрыта, Алексей украдкой заглянул в комнату. Девушка спала, положив ладонь под щеку, маленькая в этой огромной кровати. Оболенский на цыпочках подошел к кровати, положил рядом с подушкой сверток и также тихо вернулся обратно.       Вместе с родителями жены, молодые отправились на Рождественскую Всенощную. Оболенский впервые присутствовал на подобном мероприятии, но оно не произвело на него особенного впечатления. Слишком много толкающихся людей и духоты. Совсем другое Кити - восторженно взирающая на разворачивающееся вокруг нее действо. На ее лице была ясность, на щеках алел румянец волнения. Краешком глаза Оболенский видел, как его жена шепчет, крестясь на иконы.       Праздничные дни изменили привычный уклад семьи – Алексей и Кити почти все время проводили в гостях, переходя от одного застолья к другому. Обязательные заливные поросята, гуси с яблоками и холодные телячьи окорока, визиты приходского духовенства, праздничные песнопения на разные голоса. Порой, когда кому-нибудь из хозяев приходили в голову идеи развлечься, катались с горок, на коньках или в санях, запряженных парами. Кити снова была похожа сама на себя, смеялась, шутила, улыбалась знакомым так, что Оболенский даже завидовал им. Москва вокруг бурлила, пила, не пьянея, раскрывала свои объятья для каждого встречного-поперечного, ярмарочно шумела. Ряженые, колядующие, артисты и простые москвичи смешались в этом праздничном разгуле.       Ударили январские холода. На льду Москвы-реки, неподалеку от Москворецкого моста рубили купель в форме креста, возводили помост. Утром в день Крещения, Оболенский, вслед за идущей крестным ходом толпой, спустился к проруби с почти черной водой, парящей на морозе и оседающей инеем на шубах людей побогаче. Послушал молебен, дыша на озябшие пальцы. Когда освящение было завершено, толпа бросилась зачерпывать воду, чтобы омыть лицо или напиться, здесь же окропляли полковые знамена. Алексей разделся за специально расставленными перегородками и, оставшись в одном исподнем, со всей прыти ухнул в прорубь. Ушел сразу с головой, а когда вынырнул, отплевываясь, почувствовал, что вода на самом деле не такая уж и холодная. Кое-как выбрался по деревянным мосткам, позволил растереть себя, залпом выпил поданную рюмку водки и, обновленный, побрел одеваться. Рассказывать никому о своем купании не стал – постеснялся почему-то.       В понедельник, ознаменовавший окончание празднеств, не выспавшиеся служащие потянулись в присутствие. Чиновники пахли водкой, держались за головы, а некоторые, самые слабые, предпочли отлежаться в кровати и вовсе пропустить службу. Оболенский был даже почти рад вернуться в привычное окружение, он переоделся в форменный мундир и расположился за рабочим столом. Ожидая пока же ему принесут чай, Алексей углубился в дебри ожидающих дел и бумаг. Неожиданно кто-то вошел в кабинет. Наш герой поднял голову и посмотрел на незнакомца. Это был низенький мужчина в слишком тонком для московских морозов пальто, лицо его было изрыто оспинками. Нежданный гость держал руки в карманах. Он одновременно казался уверенным в себе, будто это Оболенский ожидает его аудиенции, и напуганным - глаза его настороженно шарили по стенам. - Позвольте поинтересоваться, кто вы и с какой целью? Если с прошением, так это вам нужно сначала обратиться в канцелярию, у нас порядок такой. – Оболенский встал, чтобы выпроводить гостя. - Нам нужна свобода! Свобода от навязываемых устоев и порядков, от вас, канцелярских крыс! – человек выхватил из кармана револьвер и навел его на Алексея. - Так вы, батенька, еще и анархист? Ну, что ж тут скажешь, и не такое видали.… Против режима, значит… - Алексей оперся на спинку стула и насмешливо посмотрел на угрожающего ему человека. Он обратил внимание, что верхняя пуговица рябого висит на одной нитке и готова в любой миг оторваться. Страшно Оболенскому не было, скорее он ощущал какую-то театральность момента. Будто бы вот сейчас должен был случиться какой-то перелом в разыгрываемой пьесе. Человек шагнул к нему навстречу и положил палец на курок: - А ну, стой! Все из-за вас.… И голод, и бедность… Детей кормить нечем.… А царь, где ж этот царь? Нет его, только вон, портрет на стене висит. Дмитрий Никифорович так и говорил мне: расчистить нужно дорогу для простого народа.… Чтобы для всех все поровну, чтобы богатых не осталось.… И землю крестьянам вернуть… - кажется, гость за разговорами начинал терять свою решимость.       То, что произошло дальше, навсегда врезалось в память Оболенского. В дверях появились жандармы, мужчина резко оглянулся на них и, не целясь, нажал на курок.       Алексей отстраненно смотрел как расплывается по сукну мундира мокрое пятно, думал о том, что совершенно ничего не чувствует, а потом неожиданно провалился в темноту, не успев увидеть как уводят неудавшегося революционера, как хлопочет вокруг него напуганный Порфирий Игнатьевич.