Не главный герой

А дальше было:       «И вдруг что-то щёлкает, всё исчезает, и на экране является поезд железной дороги. Он мчится стрелой прямо на вас — берегитесь! Кажется, что вот-вот он ринется во тьму, в которой вы сидите, и превратит вас в рваный мешок кожи, полный измятого мяса и раздробленных костей, и разрушит, превратит в обломки и в пыль этот зал и это здание, где так много вина, женщин, музыки и порока». М. Горький.       Вечером 6-го мая 1896 года, когда закончился первый кинопоказ шумевшего по всей Европе «Прибытия поезда на вокзал Ла-Сьота», в зале театра Солодовникова зажгли свет и публика, делясь охватившими их впечатлениями, потянулась к выходу. Остался сидеть неподвижно только один немолодой уже господин с седыми висками. Он смотрел на пустой экран, покручивая ус, и улыбался каким-то своим мыслям. Потом поднялся и, прихрамывая (давало знать о себе ранение, полученное на русско-турецкой войне), вышел на улицу. Там его уже ожидала молоденькая барышня в легкомысленной, следующей последней моде, шляпке. Алексей Аркадьевич (а это был именно он) подхватил ее под руку и повел по мостовой. - Ах, papa, вы так долго! Неужели так интересен этот... кинематограф? Дмитрий и Аркадий уже, наверное, приехали и maman волнуется...       Оболенский любовался тем, как мила и изящна его младшая дочь, как похожа она на Кити. Это был первый год Вареньки Оболенской в свете. Волнения, успехи и разочарования – все было впереди. Два ее брата уже давно покинули родное гнездо и жили в Петербурге. Аркадий - старший сын избрал своей стезей военную карьеру, как ни противился этому отец. Теперь это был блестящий офицер, смешливый, пронзительно-сероглазый – гроза девичьих сердец. Дмитрий же, с детства серьезный, неразговорчивый, пожелал стать врачом и учился на медицинском факультете университета. Оболенские с дочерью продолжали уединенно жить в Дмитровке до нынешней весны, пока Варенька не смогла добиться согласия на переезд в город.       Алексей Аркадьевич думал о том, как же стремительно летит время. Как изменилась Москва: стала быстрее, засверкала электрическим освещением, засигналила автомобильными гудками. Юбки пусть и медленно, но все же становились короче, дамы - решительней. Прогресс нельзя было остановить - уже вступал в свои права двадцатый век, но Алексей Аркадьевич чувствовал, что сам-то он навсегда останется в ставшем родным девятнадцатом.