Падали, но поднимались

      Две недели проходят с памятного разговора. В школе с Саске мы подчеркнуто не общаемся, хотя и сидим на уроках за одной партой и вместе обедаем. Интерес Учихи к школьной оборвашке перестает быть самой обсуждаемой темой – слишком скучно. Ученики делают для себя выводы, что парню просто удобно сидеть рядом со мной, и ищут поводы для новых сплетен. Девушки из фан-клуба вновь возобновляют свою охоту на кумира. Он не поощряет их, но и не гонит прочь. Школьных заданий становится все больше, а времени на их выполнение – все меньше. Мне кажется, что я скоро научусь спать с открытыми глазами, настолько чувствую себя вымотанной и опустошенной.       Темари усыновляет Конохомару. Каждый вечер я стараюсь хоть ненадолго заглянуть к ним в гости после работы: развеселить паренька, поиграть в какую-нибудь игру, почитать сказку, порисовать. Отвлечь от надвигающейся неизбежности. Он радуется моему приходу, всегда, и я не хочу от него уходить. Дни похожи один на другой, тянутся, оставляя вязкий привкус горечи во рту.       Две недели я прихожу домой ближе к одиннадцати, и на лестнице меня неизменно встречает Учиха. Саске закупается продуктами, помогает с уборкой, с каждым днем перетаскивает все больше своих вещей в мою квартиру. Две зубные щетки в ванной, ярко-алая кружка со странным рисунком на кухне, большое махровое полотенце. Ноутбук на столе, пачка сигарет на балконе. Он спит на полу, каждый день, притащив из дома пуховую подушку. Я не спрашиваю, почему он не уходит к себе домой, хотя мне чертовски интересно, как ему не надоедает его «ложе». Я не интересуюсь, где он проводит время, пока я работаю и помогаю Темари, он не спрашивает, где нахожусь я. Мы не контролируем друг друга, не ставим рамки и ограничения, ничего не запрещаем. Мы учимся доверять друг другу и постепенно становимся все ближе и ближе.       Две недели продолжается наша игра в вопросы-ответы. И с каждым днем становится все сложнее спросить и все сложнее ответить. Честно, ничего не скрывая. Сжимать зубы, оголять нервы, вытряхивать собственные внутренности на общий стол. Мы выдали друг другу уже столько сокровенных тайн, что если вдруг поругаемся, то должны будем убить друг друга.       Днем это происходит незаметно - пересечься в курилке, поймать взгляд агатовых глаз:       - Узумаки, цвет?       - Оранжевый.       - Черный.       Наклониться на уроке к соседу, прошептать, касаясь дыханием покрасневшего уха:       - Учиха, вкус?       - Сладкий.       - Острый.       Столкнуться в коридоре на перемене:       - Животное, Наруто?       - Кошка.       И дрожат губы от едва сдерживаемого смеха.       - Аналогично.       Нам нравится эта игра, она затягивает нас в свой омут, заставляет обнажать души. Идти вечером по мокрому асфальту, пиная начинающие опадать пожелтевшие листья, взвешивая, что можно спросить и как лучше ответить на вечерний вопрос. Под небом, сверкающим звездами, кутаться под одним одеялом, греть руки о теплые кружки, говорить. Вместе смеяться, грустить, горько плакать. И не переступить грань, не сломать то, что выстроили с таким трудом.       - Наруто?       - Валяй       - Расскажи, почему ты живешь одна.       Я зажмуриваюсь. Вспоминать об этом больно и неприятно, но заставляю себя говорить.       - Старшая по группе говорила, что я попала в приют с рождения. Моих родителей убили, а других близких родственников не осталось. Или просто никто не захотел взять к себе лишнюю обузу. Их настоящих имен я не знаю, даже фамилия у меня другая.       Меня практически сразу удочерила бездетная семья. Но с ребенком сложно, особенно с младенцем, он требует внимания двадцать четыре часа в сутки. Пеленки, памперсы, колики в животике, оглушительный плач по ночам. Как следствие – недосып, раздражительность, истерики и опустошенное чувство усталости. Сложно любить чужого ребенка, вдвойне сложно признать его родным в такой обстановке. Молодая семья не подрасчитала своих сил, и через пару месяцев меня вернули обратно. Я жила в приюте до двенадцати лет. А потом у нас появился новый воспитатель, Мидзуки.       Седовласый, высокий, крепкий. Он казался мне идеалом мужчины: именно таким я хотела видеть своего отца. Он выделял меня среди остальных воспитанниц – делал послабления в режиме, позволял гулять дольше, общался со мной. Был заботливым, внимательным, интересовался моей учебой и увлечениями. Я доверяла ему. Старшие ребята шептались, что он любит «поразвлечься» с молодыми воспитанницами. Я не верила, пока однажды не получила недвусмысленное предложение, не предполагающее отказа. Он приказал мне прийти к нему в комнату после отбоя. Воспитатели ночевали с нами в одном корпусе, так им было проще следить за порядком. Я отказалась, за что была избита. Еще не веря, что меня никто не защитит от домогательств извращенца, я пошла к другим воспитателям за помощью, но никому не было никакого дела. Старшие сочувствовали и советовали подчиниться. Я не подчиняюсь никому.       - Что ты сделала? – Учиха смотрит на меня внимательно, напряжен, спрашивает и боится услышать ответ.       - Я решила его убить. Это не было спонтанной вспышкой, я тщательно подготовилась: стащила нож на кухне, нашла перчатки, и ночью пришла к нему в комнату. Я хотела по-тихому перерезать ему горло, но Мизуки не вовремя проснулся. Он сопротивлялся, и я просто изрезала на нем все, до чего смогла дотянуться. На крики сбежались воспитатели. Его отвезли в больницу, а для меня вызвали полицию. Однако полицейский сообщил, что я не достигла возраста привлечения к уголовной ответственности и забирать меня отказался. К тому же я честно рассказала, почему хотела убить мужчину. Если бы правда вылезла наружу – поднялся бы скандал, что руководство приюта просмотрело работника с подобными наклонностями. Общество ненавидит педофилов, и могли полететь головы. Меня решили сбагрить с глаз долой и выделили эту квартиру. После совершеннолетия я должна буду ее освободить.       Саске молчит, смотрит сочувственно. Мне не нужна его жалость, пускай лучше жалеет сам себя.       - Саске.       - Да.       - Как погибли твои родители?       Его лицо каменеет. Непослушными губами он выталкивает из себя всю боль и отчаяние, которые пережил во время аварии, свою тоску по родителям, свои мысли о смерти. Перед моими глазами, будто наяву, стоит картинка: разбитые машины, осколки стекла, кровь, трупы. Вой сирены скорой помощи. И черноволосый парнишка, за несколько секунд ставший сиротой. Моя очередь смотреть грустными глазами, успокаивающе сжимать руку под одеялом. У нас разные судьбы, я никогда не знала своих родителей и не помню боль от их потери, но мне кажется, что я понимаю Саске.

***

      - Саске?       - Слушаю.       - О чем ты мечтаешь? Если абстрактно, на эмоциях… Без привязки к кому-либо или чему-либо.       - Я никогда не задумывался. Ни о чем, наверное.       - Так не бывает. Всем людям свойственно мечтать. Вот представь, тебе дают возможность осуществить любую мечту!       - Ну, не знаю. У меня все есть.       - Глупый ты.       - А ты? Есть у тебя заветная мечта?       - Есть, конечно. Я мечтаю о море. О лазурных волнах, накатывающих на берег и омывающих мои ноги. Они будут теплыми-теплыми, солеными на вкус, горчащими, оставляющими белый налет. О песке, золотистом, рассыпчатом, раскаленном от палящего солнца. Он будет обжигать, приносить боль и очищение. О воздухе. Сладком, пьянящем, свежем. Сводящим с ума. О криках чаек. Громких, визгливых, забивающих уши.       - А что там будешь делать ты?       - А я буду бродить по косой линии берега, и чувствовать себя счастливой.       - И на тебя будут гадить кричащие чайки. Потом ты запнёшься о песчаный бархан и упадешь в воду. Вылезешь мокрой и злой, - смеется надо мной, гаденыш.       - Придурок.       - Наруто.       - М?       - Я придумал мечту.       - ?       - Я буду идти рядом с тобой.       - Зачем?       - Чтобы удержать.       И смеемся уже вместе, слыша крики воображаемых чаек, летающих над нашей головой.

***

      - Наруто?       - Спрашивай.       - Мы последний год учимся. Что ты будешь делать после выпуска?       - Уеду куда-нибудь, подальше отсюда. Я ненавижу этот город, коробки из стекла и бетона, до отказу заполненные фальшью, приторностью и лицемерием. Он не принес в мою жизнь ничего хорошего, кроме друзей. Но с друзьями все равно можно видеться, приезжать в гости, созваниваться. Устроюсь на работу, накоплю денег на колледж. Выучусь, хочу стать экономистом. Мне нравится административная деятельность, возможно, подыщу себе что-то в этой отрасли. Стабильная работа, хорошая зарплата. Машина в кредит, ипотека на квартиру, семья. Муж, двое детей. Мальчик и девочка, имена я пока не придумала. Я буду любить их, баловать, они вырастут хорошими людьми. По выходным на пикник на природу, соломенная шляпа, клетчатый плед. Все дела. А ты?       - Окончу университет, продолжу семейное дело. Итачи тяжело одному разгребать все это.       Мы параллельные. Я уеду, а он останется, и больше нас не будет ничего связывать. Школа, вечера на балконе, сладкое мороженое в руке. Судьба дала возможность соприкоснуться нам в одной точке мгновения, но это все ненужное, напускное, временное. Красная кружка разлетится на мелкие осколки и порежет жизни на две неравные части – до и после. Какие глупости лезут в голову, забить бы на это все.       - Женишься?       - Безусловно. Но так далеко я пока не заглядывал. Семья – огромная ответственность, а я пока за себя толком отвечать не научился.       - А у тебя уже есть невеста?       - Откуда бы?! – он делает такие большие глаза, что я с трудом сдерживаю смех. Его так легко дразнить.       - Ну, я думала, Вас, аристократов, с детства обвенчивают…       - Издеваешься, да?!       Он нападает на меня, валит на пол, щекочет, и я смеюсь в голос, стараясь увернуться от сильных рук…

***

      Мы заканчиваем собирать пазл через десять дней. Красивая картинка изображает маленький деревянный домик, расположенный где-то в лесу. Неизвестный художник заключил яркое лето в клочок бумаги, остановил там мгновение, чтобы жадные дельцы могли позже скопировать его работу, разорвать на тысячи частей и продать любителям бесполезно провести время.       Мы долго спорим, куда повесить результат совместного творчества, прикладывая склеенный кусок картона к каждой стене маленькой квартиры. Мне нравится на кухне, а Саске настаивает, что нужно сорвать фотографии Гаары, и приклеить пазл на их место. А еще лучше, поверх самого Гаары.       Смешной. Он ревнует, но безуспешно старается скрыть свои чувства, прячет их, зная, что я не обрадуюсь таким эмоциям. Мы научились чувствовать настроение друг друга, избегать опасных поворотов, подстраиваться. И мне нравится это.

***

      По субботам мы гуляем в парке. Осень уже вступила в свои права, оросила землю первым холодным дождем, раскрасила природу грязно-желтым и приторно-красным. Чистый воздух разъедает легкие подобно сигаретному дыму, и совершенно не пригоден для дыхания. Бросая хлеб уткам, плавающим в пруду, я смотрю на свое отражение в гладкой зеркальной поверхности воды, и не верю, что вижу себя. На щеках горит лихорадочный румянец, лицо осунулось, шею перетягивает мягкий шарф, подаренный Саске. Он душит меня, подобно удавке. Мне хочется чего-то, так отчаянно и сильно, что я захлебываюсь в собственных ощущениях. Слишком много в моей жизни стало пресловутого «Мы», и слишком мало осталось меня самой, такой, что была еще несколько недель назад.       Иногда я хочу его прогнать: перерубить нити, связавшие нас стальным канатом, вырвать из сердца глупую привязанность, стать свободной.       Иногда я ловлю себя на мысли, что хочу его поцеловать. Впиться в жесткие губы, потерять голову, зарыться пальцами в черную шевелюру.       Иногда я хочу уснуть и не просыпаться. Я запуталась. Что со мной? Может пора…