Падали, но поднимались

      Дождь бьет по оголенным нервам, отравленная кровь бежит по венам, в ушах нарастает гул. Я смотрю в его черные глаза, еще вчера такие любимые и родные, а сегодня мутные, грязные, вызывающие отвращение. За что он со мной так? Почему? Тысячи вопросов громоздятся в моей голове, нарастают один на другой, сшибаются, звенят. Я ведь верила ему. Верила, что любит, что никогда не предаст, что всегда будет рядом со мной. Я даже полюбила его! Внутри закручивается водоворот эмоций, огромный пылающий вулкан, полный обжигающей, беспощадной лавы, созданной из обиды и разочарования, готовый в любую минуту выплеснуться и затопить все вокруг. Хочется сорваться с места, налететь на Учиху, надавать болезненных, унизительных пощечин. Вцепиться в волосы, расцарапать лицо, разбить лживые губы, шептавшие мне нежные слова. Хочется растоптать его, уничтожить за то, что он только что сделал со мной. С нами.       Чем дольше я смотрю на Саске, целующего незнакомую мне девушку, тем быстрее я выгораю изнутри. Хочется отвернуться, расплакаться, убежать из моего личного ада, но я упорно продолжаю оставаться на месте. Отвернуться сейчас – значит показать свою беспомощность, подтвердить, что Учихе все же удалось меня сломать. Не будет этого. Ничего больше не будет, и я уже устала повторять себе эту фразу.       Я стою. Я не сорвусь, не покажу ему своей слабости. Лишь на мгновение дергается лицо, чтобы застыть мраморной маской, скрывающей чувства и эмоции. Усмешка, злая и горькая, искажает губы. Толпа в школьном дворе смотрит на нарисованную Учихой картину, переводит взгляды с меня на него, чтобы взорваться в следующую минуту ехидными шепотками и комментариями. Слышу со всех сторон радость, облегчение, восторг. Радуются чужому горю, считают, что поставили меня на место, вернули с небес на землю. В чем-то они действительно правы: я сейчас чувствую себя так, будто мне сломали крылья, швырнули об землю с высоты многоэтажного дома, не дав надеть парашюта и подстелить что-то мягкое под место приземления. Поломойкам нет места рядом с некоронованными королями.       Кто-то дергает меня за руку, стараясь вырвать в реальный мир, включающий в себя чуть больше пространства, нежели школьный двор и один подонок, добивающий меня своим скотским поведением.       - Наруто?       - Да, Неджи.       - Вы поругались? – голос нейтральный, не выражающий внешне никакой заинтересованности в ответе на свой вопрос. Но в фиалковых глазах – тревога.       - Мы расстались, - отвечаю в тон и криво улыбаюсь.       - Из-за чего?       - А я не в курсе.       - Что?!! – проняло. Не глупая шутка, не нелепая ссора. Что-то гораздо более серьезное, цепляющее за внутренности.       - Как-то так.       - А давно?       - Да вот только что.       - Понятно, - молчит, думает о чем-то сосредоточенно, - у меня к тебе просьба.       - Валяй.       - Я не хочу, что бы ваше расставание отразилось на наших с тобой отношениях. Мне нравится с тобой дружить.       - Заметано, Неджи. Мне тоже нравится с тобой дружить, - тяжело вздыхаю, растрепываю волосы на голове. – Мне идти надо. Передавай привет своему другу.       - Ты не пойдешь на занятия?       - У меня освобождение. Вернусь после каникул. Дела есть, - помолчали.       - Наруто.       - М?       - Удачи тебе.       - И тебе того же.       Иду в сторону выхода со школьного двора, проходя мимо Учихи, уже облепленного своими фанатками со всех сторон. Невероятным усилием воли заставляю себе не смотреть на него. За спиной слышу шумное дыхание Кибы, так и не произнесшего по поводу происходящего ни слова. Друг скрипит зубами, сжимает кулаки, но молчит, оставляя за мной право на первый ход. Подобно верной собаке ждет команды «фас», чтобы наказать человека, только что смертельно обидевшего меня. Команда не прозвучит. В глубине души я предполагала, что наши отношения окончатся именно так, готовила себя к этой боли, а потому способна сейчас выдержать ее. Пройти мимо, даже не оглянувшись. Ни словом, ни жестом не выдать себя. Забить. Я все это уже проходила, пускай и не в столь жестоком варианте.       По дороге домой сворачиваю в кинотеатр, беря два билета на утренний сеанс какого-то малобюджетного фильма с банальным, неинтересным сюжетом. Зал пуст, будний день, раннее утро. Но главное – здесь тепло, сухо и не слышно дождя. Мы садимся с Кибой на места, стоящие в два раза больше, чем мы заплатили. Экран вспыхивает заставкой неизвестной мне кинокомпании, и я откланяюсь в кресле, закрывая глаза. Меня совсем не интересует, что сейчас будут показывать.       - Лисица, - детское прозвище легко слетает с губ моего друга. Я уже и сама не помню, почему ко мне так сильно приклеилась эта кличка, но большинство моих друзей частенько называют меня так. Что-то связанное с моей любовью к оранжевому цвету и шрамам на щеках. Давно Киба не использовал ее. - Ты как?       - Замечательно, Киба. Лучше не бывает, - мой голос не дрожит.       - Не ври. Я серьезно.       - Так я тоже серьезно. Больше не будет сцен ревности, непонятных необоснованных упреков. Не будет страха потерять его, получить удар в спину, быть преданной. Не будет душащей меня заботы.       - Ты ненавидишь его?       - Нет. Я его люблю.       - Но как же?! Он… - вспыхивает негодованием. Киба всегда был порывист.       - Да какая разница, что он? Он это он, я это я. Любовь не поддается объяснениям, не возникает мгновенно и не проходит за несколько секунд.       - Говорят, что от любви до ненависти один шаг, - чувствую скептический взгляд шатена, но глаз не открываю.       - Чушь все это. Да, любовь и ненависть являются сторонами одной монетки, но на поворот нужно время и весомые основания. За что мне ненавидеть его, Киба? За то, что он оказался неспособным соответствовать моим идеалам? За то, что был обычным человеком, со своими слабостями и недостатками, а не мифическим существом, которого я нарисовала в своем воображении? За то, что сама пустила его в свою жизнь? Он в этом не виноват. Я сама виновата, что полюбила не того человека. Что ошиблась, подпустила слишком близко, позволила предать. А больше никто не виноват.       - Странная логика. Женская?       - Типа того. Это называется жизненный опыт. Всегда нужно искать причину проблемы в себе, а не в окружающих людях.       - Это называется самокопание.       - Плевать на названия.       - Что ты сейчас будешь делать?       - Ничего, - я пожала плечами, - отпущу без слез и истерик. Пускай будет счастлив. А сама буду жить как прежде.       - А рожа у него не треснет от такого подарка?       - Что мне дело до его рожи? Пускай теперь о ней новая девушка переживает.       - Тебе больно, лисица.       - Это пройдет. Обязательно.

***

      После фильма, смысл которого я так и не смогла уловить, мы с Кибой отправляемся в квартиру Темари. Там тихо, вся семья Собаку но в сборе, парни отпросились с работы. В два часа привозят тело, располагая его в гостиной на железных подножках. Горят зажжённые свечи, запах воска плывет по комнате, удушающе-мерзкий, смертельно-нейтральный. Дешевый гроб обит ярко-бордовой тканью. Традиция, мать ее. Возле окна на тумбочке – фотография, перечеркнутая черной лентой. Рядом стопка, кусочек хлеба, иконки. Зачем они здесь нужны? Где был этот Бог, когда мы так сильно нуждались в нем?       Смотрю на гроб, но не вижу. Ничего не вижу, возвращаясь мыслями к не сложившимся отношениям с Саске.       Жалела ли я, что все закончилось так внезапно и глупо? Безусловно. Я понимала, что завтра, после похорон, когда я вернусь в опустевшую квартиру и не услышу любимого голоса, приветствующего меня, меня накроет истерика. Я буду плакать, выть раненным зверем, разбивать кулаки в кровь о равнодушные стены. Я буду скучать по нему, сильно, отчаянно, перебарывая в себе желание схватить трубку и набрать номер, который успела выучить наизусть. Просить вернуться, все прощать ему, мечтая лишь о его сильных руках и жестких поцелуях – лишь мысленно. Наверное, буду пить, вдыхать сигаретный дым и рассматривать фотографии, которые мы успели сделать за то время, что были вместе. Пройду все пять стадий депрессии, пропустив попытки суицида, и, наконец, уткнусь в принятие. Это нормально. И хорошо, что начнется это лишь завтра.       Около пяти часов мы с ребятами заставили себя отправиться на кухню и поесть. За столом вспоминали милые моменты из жизни Конохомару, улыбались сквозь силу, даже шутили. Как бы грубо это не звучало, но боль от потери близких всегда переплетается со смехом. Человек просто не способен горевать так долго, находиться в сильном эмоциональном стрессе двадцать четыре часа в сутки, ему нужна разрядка. Желчный, хриплый смех дает эту разрядку, и, не смотря ни на что, не звучит неуместно.       Ночью дежурим по очереди, моя смена начнется с трех часов. Засыпаю на кровати, протиснувшись между Кибой и Гаарой, мечтая не видеть никаких снов. Дыхание ребят убаюкивает, дает иллюзию защищенности, и я проваливаюсь в глубокий колодец сна. Хоть в чем-то везет, абсолютная темнота поглощает меня, давая телу и душе столь необходимый отдых.       Коротая время у мертвого тела, я вспоминаю все самые счастливые, самые радостные, самые трогательные моменты, связывающие нас. Первую встречу: заносчивый, уверенный в себе мальчишка налетает на меня возле подъезда, впечатывая в только что выстиранные штаны рожок с мороженным. И даже не извиняется! Летнюю ночь, проведенную на качелях, взлетающих все выше и выше к звездному небу. Радостный и звонкий смех. Попытки накормить невкусной, но очень полезной кашей – мы были вымазаны ей с головы до ног, но ни одна ложка в рот так и не попала. Множество других встреч. Из последнего – воздушные шары, дарящие ощущение праздника.       Промерзшая земля ржавыми комьями засыпает могилу, сверху красочным ковром опускаются красные гвоздики и смешной плюшевый медведь. Хочется, чтобы поскорее выпал снег и укутал постель моего друга белым пушистых одеялом. Но снега нет, есть проклятый дождь, пытающийся утопить нас всех в зловонной луже, и от этого на душе гадко. Месим грязь под ногами, тихо переговариваясь, удаляемся с кладбища, оставляя там частичку своего сердца. Украдкой смахиваем соленые слезы, вновь и вновь выступающие на глазах. Скорбим.       В квартире тесно, нас собралось около двадцати человек – в основном, наши знакомые и соседи. Опрокидываем в себя стопку за стопкой крепкий алкоголь, хлебаем остывший суп, отводим друг от друга глаза. Нечего сказать. Все уже было сказано там, на кладбище, и теперь люди стараются как можно скорее покинуть дом, в котором поселилось горе, ища для себя уважительные, благовидные предлоги. Это никому не нужно, взаимное расшаркивание выглядит через чур фальшиво, но ритуал, установленный многими поколениями до нас, свято соблюдается.       Прихожу домой уже затемно, впихиваю в себя две таблетки снотворного, и заваливаюсь спать. Сил не осталось совсем, даже для снов, а потому засыпаю спокойно и мгновенно. Сплю вплоть до вечера следующего дня.

***

      Каникулы прошли по предполагаемому мной сценарию: была и боль, и тоска, и истерика. Был алкоголь, сигареты, разбитый вдребезги телефон. Он разлетелся после того, как я имела неосторожность ответить на звонок с неизвестного номера. На той стороне проводы слышались веселые крики, женские голоса, взрывы хохота и крики «Саске, давай!» Кому и что он должен был дать, мне было не интересно.       Заставила себя поменять входной замок. Не знаю, оставил ли себе Саске дубликат ключей, но проверять на практике никакого желания не было. Выбросила забытую зубную щетку в мусорку. Собрала осколки красной чашки, отправив их вслед за щеткой. Поменяла постельное белье.       В накатившей апатии компанию мне составляли Гаара и Киба. Инузука умудрился сильно поругаться с Хинатой, и никак не мог придумать способ, чтобы извиниться. Я посоветовала никуда не торопиться, а дождаться окончания каникул. Неджи мой план одобрил. Он пришел на третий день каникул, робко постучался в двери и попросил разрешения посидеть с нами. Возражений не последовало, и парень влился в нашу компанию, причем сделал это гораздо гармоничнее, нежели Учиха в свое время. Мы не поднимали тему несостоявшейся пары Узумаки/Учиха, вообще не вспоминали брюнета, за что Неджи я была очень благодарна. Играли в карты, смотрели тупые комедии, пару раз даже вырвались в парк. Ребята не давали мне скатиться на дно, незримо поддерживали своим присутствием, отвлекали от грустных дум.       Они все равно приходили – ночью, когда квартира пустела и в ней повисала гнетущая тишина, разбавляемая теперь лишь одним дыханием. Тогда я садилась на кухне, открывала бутылку и запивала свою жизнь, не закусывая. Я шептала про себя как мантру «Все пройдет, все наладится», и старалась поверить этим словам.       У всех в жизни есть не до конца забытый человек, которого в глубине души всё равно ждёшь. В которого веришь, которого, несмотря ни на что, ревнуешь, наблюдаешь за его жизнью со стороны. Я не хотела, чтобы Саске остался для меня таким человеком. Я хотела забыть его, вычеркнуть из памяти, взять огромный ластик и стереть из своей жизни без остатка. Оставить провалы в памяти, тоску в сердце, непонятную и терзающую ежедневно, но более не приносящую столь сильной боли.       Он счастлив без меня, с горечью осознавала я. Веселится там где-то, вернулся в привычный для него мир, сотканный из веселых вечеринок и красивых, доступных девушек. Он совсем не скучает по мне, не чувствует душевных мук, радуется каждому дню. Наверное, я и не была ему нужна. Пускай. Пускай уходит из жизни, пускай никогда не возвращается. Пускай будет счастливым. Я больше никого не подпущу к себе так близко.       Я усвоила урок…