Сборник

Меня отвлекло старое радио, доставшееся мне ещё от отца, которое вмиг затихло. Конечно же, это было делом обыкновенным. Эфирное время закончилось, передача прекратилась, и радио затихло. Я очнулся, выныривая из потока воображения и мыслей, откладывая книгу в сторону. Часы на столе высвечивали крупными зелеными цифрами время. Кроме освещенного настольной лампой круга вокруг моего кресла, было темно. Устало потер глаза, ругая сам себя за то, что не лег спать пораньше, ведь теперь-то мне точно не заснуть. Даже несмотря на то, что я валюсь с ног. Включив верхний свет, я снова вернулся в кресло, но книгу в руки не взял. Обыкновенный детектив, из тех, что написаны интересно, но ты, вроде бы, давно уже знаешь, кто убийца, и только и ждешь, что подтверждения твоих мыслей. Яркая обложка неприятно резала уставшие глаза, и я отвернулся, невольно уставившись на часы. В полиции мне так и не сказали точного времени ее смерти, но я-то знал, по крайней мере, я думал, что знал, если я не сумасшедший. Мне было трудно пережить ее смерть, тем более, такую. Однако, я совершенно здоров в любые другие три минуты из двадцати четырех часов каждых суток, с тех самых пор, как ее маленькое, слабое тельце опустили в сырую землю, конечно же, в гробу. Ее отпели. Все попрощались с ней. Но кажется, она хочет правосудия. И я не я, если не хочу того же. На улице в такие часы никого порядочного не встретишь, да и убегать из собственного дома, как бы ни было страшно, мне не хотелось. Я ненавидел себя за свой страх, совершенно необоснованный, ведь моя собственная дочь никогда бы не причинила мне вреда. Но как только на часах появлялись эти цифры, она возвращалась. Вот и сейчас минуты шли, одна за другой, а я чувствовал, как сердце начинает биться чаще, а волосы на затылке встают. Сначала я мало что слышу, просто потому, что все ещё пытаюсь отгородиться. В коридоре, прямо за закрытой дверью из зала, где я сижу, раздается грохот. С полок падают ключи с ее любимым брелоком - зеленой змейкой, телефон и дурацкая фотография в рамке. Семейное фото, на которое мы смотрели каждый день, вспоминая, как было хорошо, когда была жива мама. Сейчас все это лежало там, на полу, грудой осколков. Я пытался убирать и рамку, и ключи, и этот чертов телефон, отключенный за неуплату, но она все равно гремела ими, даже если на полке не было ничего, кроме пыли. Как всегда послышались шаги, тяжелые, чуть шаркающие, треск стеклянной рамки, на которую наступили и сдавленный крик моей девочки, когда она попыталась протестовать против такого с собой обращения. Дальше он волок Маришу по коридору за горло так, что она едва касалась носками паркета, издавая характерное шуршание. Этот ублюдок нес ее в спальную. Я поднялся с кресла, но в этот момент раздался крик. Марина кричала громко, но кроме меня некому было слушать. Она отчаянно звала меня, свою мать, а в перерывах умоляла отпустить ее. За стеной раздались сдавленные хрипы - Маришу душили. Окно на кухне распахнулось само собой, впуская в квартиру холодный осенний ветер. Я даже не шелохнулся, боясь чего-то, сам не знаю, чего. Может, войти и снова увидеть ее мертвой. Она может показать мне себя, но не своего убийцу. Видимо, даже для мертвых существуют свои пределы возможностей. Наутро я взял Маришины любимые леденцы и спелое яблоко. На кладбище я ходил часто, но как-то не решался заговорить. Старухи, приходящие к своим мужьям не стеснялись в красках рассказывать костям под слоем земли о своих бедах и радостях, а я молчал. Может, потому что не чувствовал ничего, глядя на ее могилу. Я не чувствовал любви к ней, я лишь окаменел, будто этим мог оградить себя от прочих проблем. Маришина мать и моя жена тоже была мертва, но на ее могилу я давно перестал ходить, потому что помнил - она долго умирала, она просила помнить ее живой. Со своей же дочерью я так и не попрощался по-людски, не поцеловал ее теплой, не обнял, получив объятия в ответ. - Это тебе, - чувство неправильности не покидало меня, и я почти выдавил из себя эти два слова. - Я тебя помню, малышка. Не надо напоминать папе, ему и так плохо. Не кричи больше, пожалуйста. Не было ничего. Ни солнечного луча, вдруг озарившего ее могилку, ни молнии. По-прежнему пустота, только теперь к ней добавилось липкое ожидание чего-нибудь, хотя чего-нибудь. Кроме этого кошмара. Положив леденцы и яблоко на тарелочку, я протер рукавом фотографию на памятнике и закрыл глаза, отгоняя от себя неприятные картины. Там внизу уже не моя дочь, там лишь гнилые кости. В доме воздух дрожал. И я решил, что это хороший знак. Усевшись в свое любимое кресло, я взял в руки недочитанную книгу. Радио замолкло по расписанию. И я поднялся с кресла, подошел к двери и прислушался. Тишина. Облегченно вздохнув, я осел на ковер, провел пальцем по узору на нем и чуть улыбнулся. Рано. Волосы на затылке снова встали дыбом. В коридоре звякнули ключи, раздалось шарканье и сдавленный писк дочери. - За что ты так со мной! Я выскочил в коридор, но ничего не увидел. Рассердившись на собственную мертвую дочь, я вышел на лестничную площадку. Никогда не курил, но сейчас мне хотелось даже не то чтобы закурить, просто нарушить хоть одно из обещаний, данных Марише раньше. Дверь квартиры напротив открылась и площадка на секунду осветилась. - Ты чего? - спросила соседка, глядя на меня в полутьме. - Ничего, сна нет. - Так ты таблетки выпей, а дверями не хлопай, весь этаж перебудил, - заворчала старуха, возвращалась в свою "нору". - Высплюсь, ага, - кивнул я сам себе и вернулся в квартиру. Есть только два способа избавиться от этого кошмара. Либо поймать убийцу, либо умереть самому. Никто ничего не нашел, и поймать его я не смогу. По крайней мере, живым. Кажется, для мертвых меньше ограничений, нежели чем для живых.