Штормовое предупреждение

Я был беден и никогда не возвращал долги, о которых люди забывали. Небезосновательно пологая, что, если вы забыли о том, что одолжили кому-то энную сумму, она вам не так и нужна. И это касалось не только денег. В равно степени я был скуп на ответные проявления любви и верности, которыми окружающие люди сполна одаривали меня во времена моей юности. Годы одиночного плавания в океане любовников и любовниц закалили меня, снизили ценность человеческих чувств. Размывая и размывая ее, как неумелый художник размывает на своих рисунках акварель, пока не становится совершенно прозрачной. По крайней мере это было тем, во что я тогда верил. Я воображал себя эдаким проженным парнем, которому плевать на всех и вся, он делает все, что захочет и не признаёт никаких сердечных долгов, а потом началась наша история. В которой любви и долгов было больше, чем кто-либо можно себе когда-либо представить. Я дам вам немного культурного контекста, если вы его ещё не полностью поняли или попросту пропустили мимо ушей. На двое середина шестидесятых, молодежь находится в каком-то приподнятом состоянии духа, кажется, что вот-вот начнётся совершенно новая эра. Нечто такое, что перевернёт с ног на голову все мироздание. Это чувство витает в воздухе. Оно в книжных магазинах и на станциях метро, в ресторанах и кинотеатрах, в торговых центрах и на заправочных станциях. Тут и там нас окружает что-то новое: новые фасоны одежды, короткие мини, едва прикрывающие тощие бёдра ярко-накрашенных манекенщиц, спешащих на фотосессию с сумочкой наперевес, под которые так и хочется запустить руку, парни с длинными волосами, поправляющие челку на перекрёстке расправленной пятерней и томно оглядывающие улицу, словно сонные львы в полуденной саванне, столь же лениво-вальяжные и уверенные в себе и столь же недооценивающие женщин, новые фильмы, цветные, смелые, уже крутят во многих полуподпольных кинотеатрах, запахи новых блюд наполняют ноздри посреди переполненной толпой улицы, новая музыка звучит из радио в авто, проезжающих мимо. Все в этом мире свежо и рождено из самой пены времён (а ещё из крови и семени, о чем так не любили вспоминать поэты), подобно самой Афродите. И подобно ей же единственной целью всего, что существовало и происходило тогда были бессменные сестры-близнецы — любовь и красота. Но некоторые вещи ещё оставались непреступный твердыней, краеугольным камнем американского общества. Все по-прежнему презирали чёрных и хотя сегрегацию в штате Нью-Йорк уже давно отменили, многие все ещё бросали презрительные взгляды на цветных. Особенно на цветных женщин. Они почему-то казались людям особенно бесполезными. Я ощущал эту атмосферу напряжения и ненависти, потому что постоянно был окружён цветными. В их жестах и взглядах, направленных на меня, читался вызовов: чего, мол, смотришь, янки, жить надоело? Мы тебе тут не обезьянки в клетке, а такие же люди как и ты. Ничуть не хуже тебя мы, усёк? Но я старался не замечать их, не оборачивался на свист, который неизменно исходил от компаний незнакомых мне мужчин по вечерам, смиренно склонив голову к земле, я признавал своё поражение — я здесь чужак. Но было в жизни в чёрном квартале и много хорошего, того, что мне в этих людях нравилось. Здесь были другие обычаи и привычки, другая мода, как среди женщин, так и среди мужчин — более ярка и вызывающая, чем у белых, другие герои и враги, другая еда, не такая пресная, а пряная и острая, так, что возвращаясь вечером с работы я всегда ощущал, как мой желудок скручивает от удивительных ароматов домашний стряпни, долетавших до меня их окно первых этажей. А ещё здесь было другое радио. Джек любил эти чёрные станции, на которых крутили только цветных музыкантов и часто за завтраком мы, жуя подгорелую яичницу с толстым ломтиком бекона, слушали как какой-нибудь блюзмен умело выводит своим голосом тоскливую песню. Джек любил блюз и в любое время дня и ночи готов был погрузиться в его острую меланхолию. Но в тот день он сделал исключение. Джеки, как я потом понял, далеко не случайно настроил приёмник на WSBS, где белый репортер брал интервью у какой-то новомодной американской группы, состоящей из чёрной девушки и белого парня, из-за того, что дуэт был разнополым и разноцветным среди публики возникла оживленная дискуссия. Джеки питал страсть к такого рода вещам, политика и социальные проблемы — все это в равной степени приводило его сердце в восторг. — Почему ваша группа называется The Black&White? К нам приходят сотни писем в день от людей, которые задаются подобным вопросом. Действительно ли здесь есть расовый подтекст? — Я черная, а он белый, понимаете? — приемник противно зашипел. Я перевёл взгляд на Джека. Видок у него был неважный, невыспавшийся, с красными веками и отчетливыми глубокими синяками, которые пролегли под его всегда слегка выпученными глазами, он казался на несколько лет старше обычного. Работа по ночам и постоянные пьянки когда-нибудь сведут этого парня в могилу подумал я. Мы ищем третьего участника для нашего коллектива и бъявляем… Сделай тише, — Джек хотел уменьшить громкость, но я резко перехватил его руку и между нами возникла небольшая потасовка. Он с остервенением крутил колесико приемника в одну сторону, пока я пытался крутить в другую. На обоих нашёл какой-то мальчишеский азарт, я пыхтел изо всех сил, но все равно не мог сделать звук громче, а только сильнее сжимал зубы и толкал Джека в плечо. Приём тоже пыхтел, рипел и булькал на все лады, изрекла выдавая только какие-то отдельные фразы полностью вырванные из контекста: квинтэссенция. пргх…парад.грррррр… Кеннеди.пшшш. Я предпринял последнюю отчаянную попытку победить, когда Джек просто непросто успокоился и поднял обе руки в примирительном жесте, оставляя приёмник в покое. Интервью на радио уж заканчивалось: Поэтому все желающие могут прийти на четыре четыре один на пятьдесят третьей Вест Стрит* уже в эту субботу и попробовать свои силы. — О чем это он? — спросил Джеки. — Шшш… — я торопливо заткнул его рот ладонью. — Потом узнаешь. — Вы не боитесь, что просто не сможете никого найти в огромной лавине фанатов, которые наверняка прийдут на прослушивание? — спросил ведущий. — Нет, я мы уверенны, что в этом городе есть множество по-настоящему талантливых музыкантов. И лично у меня уже есть предчувствие, что нам кто-нибудь приглянется. — Тогда могу лишь пожелать вам удачи, Оливер. — Взаимно, — сдержанно ответил мужчина. — А теперь нам пора прощаются. Спасибо за интервью дуэту The Black&White. С вами был Томас Брэтвурд на сто один и один фм, Дабл-ю-Си-Би-Эс желают вам хорошего дня и оставайтесь с нами. Заиграла какая-то слащавая мелодия из тех, что никогда нарочно не запоминаешь, но они каким-то непонятным образом все равно откладываются в твоей памяти. Я нахмурился одновременно по двум причинам. Во-первых, мне решительно не нравилась музыка, во-вторых, я начал всерьёз подумывать о прослушивании. — Что это было? — Джек таращил на меня глаза, как будто видел перед собой впервые. — Только не говори, что ты собираешься туда пойти, — он назидательно помахал пальцем у меня перед носом. — Это плохая затея, Питер, — он тяжело вдохнул и прикрыл свои бордовые веки. — Ты всегда слишком быстро загораешься и слишком быстро гаснешь. Музыка это не твое, — заключил Джеки с неожиданной твёрдостью и в его голосе впервые за время нашего знакомства сквозило сочувствие. Это взбесило меня не на шутку. Джек смотрел на меня, как на побитую собаку, кобылу, которая пришла последней на скачках, как смотрит на посетителя, делающего поздней ночью, плавно переходящей в утро, последнюю ставку, опытный крупье. Джеки в меня не верил. — Я уже все решил, — я был твёрд как камень. Булыжник который не видишь под слоем песка на пляже, но твоя невнимательность может стоить тебе поломанного пальца. Джек только медленно покачал своей чёрной головой и вышел из кухни. На столе после него осталась тарелка недоеденных кукурузных хлопьев, они плавали на поверхности молока, как кувшинки плывут на поверхности озёра. В молоке отражались жалюзи и уже полностью взошедшее над домами солнце. *** В день Х на улице стояла адская жара, а асфальт так накалился к полудню, что я ощущал его жар через даже подошву кед. Стянув с себя шейный платок, который в последний момент захватил перед выходом из дома и я начал обтирать лоб от пота, молясь только об одном — побыстрее закончить с этим всем и вернуться в нашу с Джеком квартиру, чтобы принять холодный душ. Судьба не была благосклонна — очередь на прослушивание растянулась на долгие сотни метров по десятой авеню и, казалось, доходила до самой Метрополитен-оперы, что, я надеялся, было преувеличением моего разыгравшегося от жары воображения. Первой передо мной в очереди стояла какая-то разодетая с ног до головы белая девица на вид лет двадцати не больше. В комплекте к ней шли несколько восторженных подружек, которые, как я понял, пришли просто поглазеть за компанию, а про игру на гитаре, вероятно, знали только то, что в этом непростом процессе как-то задействованы руки. Девушки постоянно что-то пищали, и поправляли ее прическу — платиновый блонд, легкая завивка «от себя» на среднюю длину. Джеки называл эту стрижку не иначе как спагетти. Ему казалось, что волосы которые закручены на концах напоминают горсть макарон которые только что бросили в кипящую воду и ближе к дну кастрюли они уже стали мягкими и начали гнуться. По мне так он сильно преувеличил, но нужно признать, что засело это в голове у меня крепко. Помимо завивки «спагетти» у девицы так же была вельветовая мини на пуговицах по последней нью-йоркский моде и блузка с каким-то психоделическим узором яичного цвета, в ушах горели массивные пластиковые серьги, которые тоже только недавно вошли в моду. В целом девица была ничего, звали ее Бетти (это я услышал от ее подруг, которые все никак не умолкали и время от времени кокетливо косились на меня) и в другой день я бы ни за что не упустил такую замечательную возможность развести эту изнеженную родительскими деньгами простушку на пару коктейлей в каком-то заоблачно дорогом баре и, вероятно, посредственный минет в туалете этого самого бара, перед тем как я сделаю вид что вышел покурить и быстро перебежав дорогу скроюсь в хитросплетении пью-йоркских улиц, как я неоднократно делал до. Я снова вспомнил Джекки. Он часто описывал мне такой тип парней, которых он называл — англичане. Да-да, грустными наш маленький подпольный словарь не ограничивался. В первый раз я не понял штуку, потому что парень которого он мне представил как «Ян Цзи, вероятно, англичанин», на англичанина походил, наверное, даже меньше всех прочих в том захудалом баре — коренастый, короткостриженный азиат с парой непонятных тату на внешней стороне мозолистых ладоней, явно вращающийся в кругах какой-то корейской или китайской мафии — должен признать я не отличу китайцам от филиппинца и тайца даже под страхом смерти. Бросив на азиата ещё один взгляд, я понял, что шутки он тоже, судя по нечитаемому выражению лица, совершенно не понял. Джеки только рассмеялся над нами. Позже тем вечером он объяснил мне, что иногда у него есть дурное предчувствие на счёт секса с некоторыми мужчинами. И предчувствие это говорит ему, что секс будет унылым как лондонский туман. Сам Джеки, конечно, ни в каком Лондоне и в помине не был, но аналогия, думаю, понятна и без того. Словечко «англичанин» с тех пор плотно вошло в наш с Джеки сленг, в самых запущенных случаях я говорил: а этот тип похоже лондонец в пятом поколении — и мы начинали закатываться от смеха, пока бедолага перед нами совсем ничего не понимал. Почему-то девица передо мной вызывала у меня стойкое ощущение, что ее предки жили в Лондоне ещё как минимум со временем царствования королевы Виктории, если не раньше. Однажды я взял у Джекки один из его многочисленных журналов со светской хроникой и бульварными сплетнями, которые наряду с политикой и блюзом были краеугольным камнем его жизни, потому что увидел на обложке фотографию Мэрилин Монро. Она сидела на ярко-оранжевом диване в белом купальном костюме, заложив ноги под себя. Золотые серьги в ушах, ресницы томно полуопущены, платиновые локоны идеально уложены, бронзовая кожа мерцает на солнце и рот соблазнительно очерчен красным. Заголовок гласил: «Главный секс-символ Голливуда — подделка?» В статье один из ее бывших любовников, пожелавший остаться анонимным, утверждал что несмотря на, а может быть даже и благодаря, своей демонстративной сексуальности в кино в реальности звезда экранов была очень скромной женщиной, которая имела крайне консервативные представления о сексе. Статья сопровождалась комментариями какого-то широкоизвесоного в узких кругах голливудского психоаналитика, который ссылался на фрейдистов и часто упоминал истеричное расстройство личности. В девушке стоявшей впереди меня в очереди не было абсолютно ничего общего со знаменитой актрисой, но почему-то я на сто процентов был уверен, что ее внешность была так же обманчива. Сразу за Беттани и ее подружками стоял какой-то чернокожий парень. Неприятный тип с хищной ухмылка смахивал скорее на бездомного, чем на претендента на место в набирающей популярность в нью-йоркской группе. Впрочем такие типы не были редкость в Нью-Йорке и я быстро перестал думать о нем. Я попал в стадию к 4 часам дня. Уставший и вспотевший, я отчасти забыл что я здесь делаю. Почти ослепший от резкой перемены освещения я кое-как заполнил анкету, которую протянул мне патлатый парень в приемной. Студия на лево до конца по коридору, — он лениво махнул рукой в неопределённом направлении и продолжил курить, глядя куда-то сквозь меня. Коридор после нью-йоркских улицу казался особенно темным и узким, кавролин неопределенного цвета пах чем-то затхлым. Я пролетел его в несколько шагов, не желая ждать больше ни минуты, и вошел в студию. В студии тоже стоял полумрак. Полумрак и запах сигаретного дыма, который висел в комнате плотным облаком и делал все предметы молочно белыми. Первым я увидел молодого мужчину. Он сидел на стуле немного сбоку, вполоборота ко мне, устало склонившись над какими-то записями, которые лежали у него на коленях. Рядом на небольшом столе лежала пепельница, с едва тлеющим окурком. Щуплый, немного скованный, в классическом сером костюме, он походил мне скорее на молодого профессора литературы, чем на рок звезду. Я делал шаг вперёд и чтобы попытаться разглядеть слова песни на альбомных листах, когда он поднял на меня взгляд и застыл. Погруженный в свои мысли, он забыл, что кто-то еще может быть в комнате, что здесь проходит прослушивание. Настолько он был удивлён, может быть даже испуган. У него были детские глаза, и в его взгляде была такая наивность и даже невинность, которые обычно приписывают одним лишь детям и, может быть, святым. Мне показалось, что мы раньше встречались, но я никак не мог понять где. Прошла секунда, другая. Молчание становилось неловким и вдруг он улыбнулся. Мягко, но все еще растерянно. Привет, я Оливер, — он вскочил со стула, протягивая мне руку для рукопожатия, и записи песен посыпались на пол. Я успел засмеяться, прежде чем подумал о том, насколько это уместно, но Оливер ничуть не смутился, только нахмурился и пробормотал что-то слишком похожее на «черт», и почти невесомо пожав мне руку, принялся собрать с пола листы. Я оторвал взгляд от Оливера и только тогда заметил, что в комнате были еще двое. Высокая чернокожая женщина с пронзительным взглядом, и сигаретой в руке, очевидно была Оливией. Мужчина неопределённого возраста, стоявший рядом, с какой-то неживой, дежурной улыбкой, которая напоминала мне злодеев из комиксов которые читал Джекки, вероятно был их продюсером. Он скользнул по мне оценивающим взглядом и, не удостоив меня полноценным приветствием, сухо кивнул. Этот тип не понравился мне сразу. Здравствуйте, — сказала Оливия. У нее был бархатный, немного низкий голос. Кожа сияла в полумраке. Я понял, что забыл представиться в ответ. Неловко прокашлявшись, я ответил: Здравствуйте, я Питер. Питер Стенфорд. Бонд, Джеймс Бонд, — она растягивала слова, словно поддразнивая меня, но шутка снизила мое общее напряжение и я улыбнулся. Ну что ж, — заметил безымянный продюсер, не пожелавший представиться даже сейчас, хлопнув в ладоши.- У нас нет времени на разговоры, давайте преступим к прослушиванию. — Я хотел бы предупредить, что мы будем вести запись прослушивания, на случай, если мы не сможем сразу принять решение о выборе кандидата. Я не против, — ответил я на это заявление, как будто меня вообще спрашивали, а не ставили перед фактом. По правде сказать, мне было абсолютно все равно. Последнее, что волновало меня в тот день это право интеллектуальной собственности на мои записи. Если я вообще знал о существовании такого права в шестьдесят пятом году. Я прошел к аудио кабине, которая располагалась немного в стороне. В комнате звукоинженера, за стеклом, ненадолго загорелся свет и мужчина средних лет начал пальцами показывать мне отсчет до начала записи: три, два, один. Лампа записи загорелась. Что-то во мне резко изменилось. Как будто во мне тоже загорелась какая-то лампочка. Студия вмиг исчезла. Я знал, что мне никогда не сыграть эту песню здесь и сейчас, в окружении этих чужих людей, которые будут разглядывать меня, словно букашку под микроскопом. В чужом городе, в чужом пиджаке, на пороге чьей-то чужой жизни. Но я мог бы сыграть ее там. Много лет назад, когда я был глупым и молодым. Я мог бы сыграть ее для Джимми. Сыграть эту песню так, так она должна звучать. Как будто ничего не важно и есть только любовь. Молодость и глупость. Поэтому я вспомнил детство, в ту ночь, когда я сидел в подвале под библиотекой и шторм бушевал за ее стенами, и только голос одного человека нарушал тревожную тишину. Я так часто прокручивал это воспоминание в своей голове, что оно превратилось в плод моего воображения чуть более, чем полностью. Мифологизировалось, если вообще можно так сказать о собственной памяти. Я помнил запах бетона, и холод стен, сбитое дыхание людей вокруг меня, помнил я и песню, но я не был уверен ни в чем, не был уверен в том, что я чувствовал в тот момент. И я позволил этой сказке стать правдой. Поверил в то, что это было поворотным моментом моей жизни, озарением свыше. Божественным провидением. Называйте как хотите. И я начал петь: Well, that's alright, mama That's alright for you That's alright mama, just anyway you do Well, that's alright, that's alright. That's alright now mama, anyway you do Mama she done told me, Papa done told me too 'Son, that gal your foolin' with, She ain't no good for you' But, that's alright… that's alright. That's alright now mama, anyway you do. Как только песня подошла к концу, и последние аккорды отзвенели, я вернулся в реальность и вышел из аудио кабины. Не успел я посмотреть на лица моих сегодняшних судей, как услышал тихое: Он, — я посмотрел на Оливера и мы снова встретились взглядами, но он почти моментально отвернулся к Оливии. Произошёл, видимо, какой-то только им двоим понятный диалог без слов и женщина кивнула, соглашаясь. Мы берём его в группу, — бросила она нахмурившемуся продюсеру. * — 441 West 53rd Street, там сейчас действительно есть студия звукозаписи, но она открылась в семидесятых.