Штормовое предупреждение

Про шестьдесят третий год мне особенно нечего рассказать. Британские вторжение и битломания ещё не захлестнули американский рынок грампластинок. Музыка спала не только во мне, но и в окружающем меня мире, лишь изредка потягиваясь на диване, при выходе новой баллады от Дилана. Нет, не подумайте, в это время в Нью-Йорке, куда я только недавно перебрался, а если быть точнее, куда я недавно сбежал, в музыкальной столице всего мира, происходили удивительные вещи. Почти каждый день выходили свежие синглы, замечательные альбомы и толпы девушек-фанаток уже тогда караулили музыкантов за углом замызганных клубов после очередного концерта, где как сельди в банке толпились потные с ног до головы и пьяные до частичной потери рассудка люди. Но таких масштабов, такого поистине исторического размаха это ещё не достигло. Все это казалось подъёмом и рассветом музыкальной культуры только пока не наступил подлинный расцвет и подъем. И вот тогда, в шестьдесят четвёртом году, когда четверо растерянных ливерпульских парней спустились по белоснежному трапу в аэропорт имени Джона Кенеди, сами толком ещё не понимая и не осознавая важности этого события, а визг многотысячной толпы поклонниц заглушал вопросы тех немногочисленных репортёров, которым все же посчастливилось пробиться на эту историческую встречу, и у нас у всех появилась возможность сравнить. И мы тотчас поняли, что это сравнение американцы проиграли. Эта музыка, новая британская музыка была подобна богу солнца Аполлону, который в полном своём непоколебимом величии на запряженной статными кобылами колеснице бороздит с утра и до самой ночи радиоэфир, и с яркостью сияния которого никогда и ничто не сравнится, как не затмит ничто сияния настоящего солнца на горизонте. В этом новом, переродившемся рок-н-ролле, была потаённая томность джаза, заставлявшая девушек в первом ряду надрывать глотки в экстазе и комкать пуританские, клетчатые юбки по колено в плотно сжатых кулаках, в нем была близость к народу, свойственная кантри, которая заставляла сердца людей по всей стране случать в унисон, и надрывная боль, унаследованная от блюза, которая ещё подарит самым ярым критикам возможность взглянуть на эту музыку под другим углом, в нем была живость и резвость рокабилли, способная собрать сотнии людей на танцполе, но самое главное в ней была молодость. И вся свойственная ей непосредственность. Отвержение старого и провозглашение нового, жизнь такая, которую проживаешь с чувством, что ни до ни после такой не будет. Объединявшая поколение в единое целое, дарующее молчаливое единение, провозглашающая новые идеалы: свободы, радости и простых наслаждений. Я сам впервые услышал про Битлз ещё во время их первого визита в США, в феврале, но не придал этому большого значения. Новая группа из Англии, одной группой больше, одной меньше. Меня, конечно, заинтересовала такая суета вокруг них, да и кого бы она не заинтересовала, когда все магазины и газетные киоски пестрили газетами, где с первым полос сияет улыбками ливерпульская четверка? Их сметали как горячие пирожки. Но так уж вышло, что по природе своей, по самому своему естеству, я был скептиком до мозга костей. Я всегда старался это скрыть, как-то замаскировать под маской притворной беззаботности и легкости, но в глубине своей крохотной души я всегда и во всем сомневался. Прежде всего в себе, но когда дело касалось музыки, я отнюдь не был легковерным поклонником. То первое прозрение в подвале во время бури осталось первым и единственным в моей жизни. Единственной любовью с первого взгляда, до и впредь я предпочитал присматриваться к объекту своей симпатии с настороженностью достойной домашней кошки, обнюхивавшей новый шарф хозяйки, или деревенской девки впервые встретившей в пабе моряка и твёрдо уверенной, что таким мужчинам как он доверять своё сердце не стоит. Я пытался объяснить их популярность смазливыми мордашками или даже тем фактом, что они иностранцы. Ведь нам свойственно влюбляться во все новое и неизвестное. Я читал перепечатанные слова их песен в газетах и находил их глупыми и поверхностными, и так оно от части и было, а затем ловил себя на том, что невольно пританцовываю под гудевшее в углу радио во время работы в автомастерской над очередной проржавелой до двигателя колымагой. Но настоящая любовь к их музыке или ее осознание пришло ко мне, как всегда, внезапно. Отчетливо помню, что это были первые июльские выходные шестьдесят четвёртого. День независимости, пьяные толпы повсюду, запах попкорна и пива от случайных прохожих смешивался к вечеру во влажном предгрозовом воздухе в единую тошнотворную смесь, которую разбавлял только грохот салютов где-то на горизонте. Мелкие золотистые искры едва виднелись из того ресторанчика в одном из домов у обочины Централ парка, где сидели мы с Диком. Мы тогда только познакомились с ним и он держался несколько отстранённо. Слегка испуганный, сидящий на своём стуле по струнке смирно, словно примерный ученик на воскресной мессе, он меланхолично смотрел на потоки машин в паре метров от нас. Шашки такси, горящие желтым, в наступающих сумерках, дамы в пестрых нарядах, кокетливо цокающие своими каблучками взад и вперёд, гувернантка с парой белоснежных пуделей на ярко-красном поводке, гогочущий мальчишка с клубком сахарной ваты на палочке и прочие, прочие, бесконечным потоком плывущие мимо нас люди и вещи. А я, как бы банально это ни звучало, смотрел все это время на Дика. Он был одет в светлый выходной костюм, оттенка серого мрамора, придававшего его лицу строгости и мягкости одновременно. Этот костюм удивительным образом подходил под цвет глаз Дика. Таких же серых и задумчивых, как зимнее, пасмурное небо. Уличные фонари и стоящая на столике лампа, отбрасывали в подступающей темноте голубоватые тени на его кожу и придавали образу ореол какой-то сдержанной святости. Ему было жарко и он расстегнул несколько верхних пуговиц белоснежной рубашки и слегка подтянул вверх рукава пиджака, обнажив загорелые руки. У него были тонкие запястья и правильной формы пальцы, слегка угловатые, но проворные, как у опытного саксофониста. На правой руке блестели новенькие часы на коричневом кожаном ремешке, не в меру дорогие, но в меру сдержанные. На безымянном пальце той же руки поблёскивало в немом укоре аккуратное обручальное кольцо. Словом, выглядел он великолепно. Начало вечера мы провели за ленивой беседой о его студенческих годах и учебе на юридическом факультете одного из местных колледжей, но затем разговор забуксовал. Мне нечего было противопоставить его академическим воспоминаниям, я хотя и не был глуп в привычном смысле этого слова, но образованным меня точно нельзя было назвать. И по своему обыкновению, когда мне нечего было сказать, я начинал злиться. Через полчаса таких вот молчаливых гляделок, он уже хотел подозвать официанта, чтобы расплатиться по счету за своё и мое вино и скромное ведёрко мидий, к которому он так и не притронулся, чтобы отправиться уже наконец-то в какой-то отель и перейти к самому интересному этим вечером, когда в ресторанчике (назвать это заведение рестораном у меня язык не поворачивается) заиграла музыка. Это была «Этот парень» Битлз и к своему какому-то даже стыду, я узнал ее с первых аккордов: Тот парень похитил мою любовь. Ох, он пожалеет об этом однажды,  — затянул молодой солист и в этой музыке мне почудилось что-то зловещее. Какое-то скрытое послание, может быть не для меня, но для кого-то другого, кто тоже слушал ее сейчас. А ещё что-то сентиментальное, в хорошем смысле этого слова. Меня удивило, что молодой парень, который пел это, ничуть не стеснялся откровенной слащавости текста и более того, кается, наслаждался ею, отдавался этому чувству. Музыка текла и текла сквозь меня, обволакивая, надолго застывая в воздухе. Некоторые прохожие оборачивались, услышав знакомую мелодию. Пара совсем молоденьких девчонок на противоположной стороне тротуара бойко завертели своими аккуратно причесанными головами в поисках источника звука, который не так и легко обнаружить за гулом машин и трескотней прохожих. Я улыбнулся этой картине. Светлая, почти блондинка, в самом центре, с длинными стройными ногами, которые не могла спрятать даже самая уродливая юбка на свете, а ее была именно такой, показалась мне уж очень хорошенькой. Девушка тоже заметила меня и мой пристальный взгляд, а затем энергично зашептала что-то на ухо своей подружке и засмеялась следом, когда меня отвлекли слова: Этот парень не против почувствовать боль — пропел мужской голос из колонки и я подумал: какого черта? Какого черта молодой мужчина, не имевший отбоя от девушек всех цветов, возрастов, размеров и сортов, пел и писал такую откровенную чушь. Если только, если только не предположить, что все эти девушки ему и даром не нужны — пронеслось у меня в голове. От одной только этой идеи мне стало смешно, бывает же взбредёт в голову всякая чушь. Я даже усмехнулся себе самым краешком губ, но потом перевел, уверен, все ещё хранящий отголоски насмешливости взгляд на Дика и увидел, что он пристально и неотрывно смотрит на меня. Наши взгляды пересеклись в тяжёлом и душном воздухе Манхеттена, его глубокий и слегка дрожащий, мой, я знал, озорной и ироничный — но мы подумали об одном. Одна и та же мысль пронзила наше утомленное ожиданием и ленивой скукой сознание. Одно и то же чувство делили мы с ним на двоих. Мы оба поняли об этом человеке и об этой песне и даже о себе что-то такое, чего, безусловно, лучше никогда и не понимать. Дик ещё пару секунд задержал свой взгляд на мне, а затем, словно что-то прочитав во мне, понятное ему одному, тихо неодобрительно хмыкнул себе под нос и отвернулся. В груди противно укололо. Я терпеть не мог, когда люди ставили себя в позицию судей и позволяли себе оценивать меня. Хотя чего ещё мне было ожидать от адвоката на самой заре своей карьеры? С профессиональными привычками не так легко расстаться. — Красивая песня — только и сказал Дик без всякого выражения или с выражением, которое от меня ускользнуло. Позже этим вечером, когда мы нагие лежали в ленивой полудреме на простынях в отеле, напротив приоткрытого окна, за которым уже бушевал летний ливень, терзающий подоконник все новыми и новыми потоками воды, и казалось, что сегодня наступил тот самый библейский потоп, где все твари по паре и все такое, а на лице Дика снова залегли эти мягкие нежно-голубые тени, которые делали его и без того почти монашеское лицо ещё более одухотворенным, чем обычно (и мне нравилось это, и в чем я никогда не любил себе признаваться), я услышал как он мычит себе под нос мелодию. В равномерном шуршании дождя, который наконец омывал разгоряченные за день тротуары, и моем глубоком дыхании, тихая, она почти тонула, но я все равно ее узнал. Та песня Битлз, что мы слышали сегодня в кафе. И я отчаянно сожалел, что в номере не было проигрывателя. Потому что больше всего на свете, больше чем я готов был принять, я хотел снова услышать ее.