Штормовое предупреждение

Посвящается Оливеру Уилсону. Для того, чтобы обрести долгожданную и такую необходимую им уверенность, люди привыкли развешивать на всё ярлыки. Мы делим других на "друзей" и "врагов", "любовников" и "предателей". "Богатых" и "нищих", "красивых" и "уродливых". Ищем причины, последствия и связи между ними. Называем одну музыку роком, а другую фолком. Говорим, что соул - это отражение самых глубоких чувств человека, а рок-н-ролл - музыка секса и похоти. Желание, чистое, концентрированное, дистиллированное - выжато из нашей крови, чтобы потом появиться на гладкой, чёрной пластинке. Все мы цепляемся за слова. Изобретаем все новые и новые термины, чтобы рассказать, какова же все-таки наша реальность. А потом в один прекрасный день просыпаемся и понимаем, что не можем больше себя обманывать. Что любовь - это понятие относительное, и определить её границы невозможно. И бывают люди, которых мы больше, чем любим. Души-попутчики - не совсем то, что нужно. Но другого слова я не знаю. Кто-то просыпается в двадцать, кто-то в тридцать пять, а кто-то не просыпается вовсе. Нам нравится думать, что только во снах всё движется независимо, необъяснимо и беспрерывно. Нам нравится думать, что мы будем жить вечно. А потом нас сбивает машина на перекрёстке по дороге из церкви. Нам нравится думать, что мы-то всё понимаем, но потом оказывается, что есть вещи, которые мы не в силах объяснить и понять. Смерть, рождение, ненависть, зависть, тоска. Так ли мы много знаем об этом, как нам кажется? В конце концов, будет полным безумием с полной уверенностью заявить, что такое звёзды. Мы видим их мерцание над головой и не знаем, что на самом деле они погасли сотни тысяч лет назад, но до нас всё ещё долетает их свет. Мы не знаем, где мы, и почему мы здесь оказались. Что стало причиной нашего рождения или перерождения в этом мире. Какова цель, и есть ли она вообще. Поэтому, всё, что нам остается - это просто жить. Жить, не оглядываясь назад и заглядывая вперед. Здесь и сейчас. Потому что завтра может уже не быть, а вчера, вполне возможно, никогда и не существовало. Раньше я думал иначе. Строил планы, ждал Рождество и заготавливал загодя разные странноватые открытки. Я свято верил, что шестидесятые никогда не закончатся. А Оливер будет константой моей жизни. Независимой переменной. Для меня Никсона никогда на избирали в президенты, война во Вьетнаме ещё идет где-то на задворках моего сознания, а в Хейт-Эшбери по-прежнему тусуются сотни хиппи. Вудстока ещё не было, Джим Моррисон жив. Битлз не распались, Мэнсон никого не убивал, а Питер и Гордон всё ещё дают свои концерты. В каком-то смысле мы с Оливером теперь квиты. Мы оба остались в том времени, каждый по-своему. Но оба навсегда. Мы безвозвратно потеряны для будущего. Во мне что-то замерло, и несмотря на все усилия, больше не заводится. Личный часовой механизм неподвижно застыл. С какой-то стороны я больше не существую. Здесь и сейчас, по крайней мере. Но в том, уже далёком одна тысяча девятьсот шестьдесят пятом году я жив. Живёхонек дальше некуда, и всё ещё верю, что мне может улыбнуться удача. Оглядываясь назад, я могу сказать, что был той ещё сволочью. Несчастной, хочу заметить. Хотя, кого этим сейчас удивишь? В мае шестьдесят третьего я окончательно бросил все попытки начать музыкальную карьеру. В жизни наступила чёрная полоса. По новому кругу завертелись ссоры с матерью, и я окончательно съехал от них с отцом на съёмную квартиру. Мать помешалась на своей религии. Каждый день я только и делал, что слушал про Господа Бога нашего и Библию. Отцу было жаль её, и он шел у жены на поводу. Не прошло и полгода, как они в унисон твердили мне о моём грехопадении. Над моей кроватью появились цитаты из Евангелия от Матфея и Иоанна, Марка и Луки. Целые страницы из Ветхого Завета и вырезки из периодических изданий каких-то долбанутых на всю голову фанатиков христианства. Все они очень странно назывались, вроде "Христианский мир сегодня" или "Голос Иисуса", некоторые пестрили яркими заголовками "Как через молитву очиститься от греха деторождения", "Лучшие свечи только у нас всего за доллар, девяносто девять центов", "Прелюбодеяние среди подростков"; другие, напротив, представляли из себя скрупулёзное цитирование священных текстов от Торы до Корана и Дхармашастры, а также интервью с многочисленными религиозными деятелями от разнообразных конфессий, которые постоянно сводились к превосходству христиан. Одни советы из этих журналов приписывали мне соблюдать пост, другие запрещали трахаться до свадьбы, третьи твердили про бесконечное раскаяние и смирение, четвёртые предлагали принять какие-нибудь аскезы. За столом перед ужином я обязан был слушать получасовую молитву и бесконечно в мнимом благоговении опускать к полу глаза. В особенно неудачные дни меня хотели спровадить в какой-нибудь католический лагерь, где меня по словам матери "научат истинному смирению христианина". В конце концов, в один прекрасный день она увидела, как я онанирую, тем самым нарушая очередные бредовые правила, и вознамерилась изгнать "вместилище греха" из своего дома. Отец не стал противится. Я уехал и не куда-нибудь, а в Мекку всей Американской молодежи. Большое Яблоко, Готэм Сити, Город который никогда не спит и даже центр Вселенной - люди во все времена давали ему новые имена. Работал я, правда, обычным механиком в автомастерской у старого знакомого, Грэга. Он был неплохой малый, немного грубоватый и слишком уж, как бы это помягче сказать, простоват. Человек, который всю свою жизнь работал руками, а не головой. При других обстоятельствах мне бы и в голову не пришло сблизиться с ним, но тогда мне позарез нужны были деньги, и выбирать не приходилось. Платил он достойно, жаля по старой памяти такого же как и он выходца из маленького городка, принявшего сюда в поисках лучшей жизни. По крайней мере, на любой другой станции я получал бы в разы меньше: всё-таки, талант к ремонту машин у меня был не ахти какой. Кое-что я, конечно, умел, но основную работу делал он, а я только маялся ерундой, подавал ему инструменты и убирал в мастерской после закрытия. Комнату я снял в негритянском квартале, потому что там было дешевле всего, а деньги никогда не бывают лишними. Меня, типичного янки, принимали не слишком радушно, и после десяти на улицу в одиночку выходить мне не стоило. Мой сосед по квартире - Джек, по прозвищу "Длинный Джеки", был открытым геем, что тоже не прибавляло мне популярности в глазах местного населения, и я предпочитал помалкивать. Он родился и вырос в Камеруне, центральная Африка, и поэтому довольно неплохо владел сразу тремя языками: французским, английским и местным наречием. Джек не закончил даже начальную школу и испытывал постоянные проблемы с поиском работы, потому что почти не умел писать на английском и плохо обращался с техникой, но ему повезло. Здесь, неподалеку, открылся небольшой джаз-бар, и он подрабатывал там игрой на барабанах. Это было не совсем то, о чём он мечтал, уезжая со своей родины в Штаты, но уже кое-что. Именно Джек втянул меня в гей-тусовку Нью-Йорка. Я был из тех, кому безразлично с кем, где и когда трахаться. Секс - это секс, любовь - это любовь, а педики - это педики. Предельно простая философия. Многие парни, которые собирались в разных там подвалах и полузаброшеных зданиях, чтобы немного пошалить, находились в ужасном отчаянии. Они были готовы подставить зад любому, кто предложит вставить. И я этим бессовестно пользовался. В конце концов, терять мне было нечего, а на девушек ни времени, ни денег у меня не было. Ту категорию партнеров, которую я искал, мы с Джеки именовали "печальными педиками". Они были тихими, неприметными и вечно жались по темным углам или сидели за барной стойкой. Типичные белые воротнички. Развести такого на секс, как я уже говорил, было делом нехитрым. Главное - показать, что ты не агрессивен и не полицай. Все они, как один, боялись полицейских. У многих были семьи с приличными женами, которые ездили в супермаркет на красненьком, вычищенном до блеска фольксвагене, а их сыновья учились в частных школах для мальчиков, где преподавали латынь и философию. По выходным они всей семьей ходили на проповедь в католическую церковь, а на День благодарения у них в доме была самая большая и поджаристая индейка в округе. Эти парни крутились, как могли, стараясь изо всех сил соответствовать представлениям о идеальном муже и отце. А по вечерам, прикрываясь поздним совещанием в офисе, приходили в очередной подпольный клуб, где я имел их раком прямо в грязном и вонючем туалете. Некоторые из них, побогаче, приглашали меня в какой-то дешёвый отель только для своих, и тогда я понимал, что дело затянется до утра. Приходилось спускаются вниз и идти искать телефонный автомат, чтобы позвонить домой Грэгу, и сказать, что завтра я опоздаю на работу. Хозяевами таких заведений, как правило, были другие печальные педики. И, не смотря на все эти неудобства, этим "печальным" людям было что терять. У них была семья, карьера и стабильность. А в их глазах то и дело мелькал почти животный страх. Поначалу у меня было правило одного раза. Я не спал ни с кем дважды, но очень скоро понял, что такая система не работает. Народу было слишком мало, и все они были друг с другом хорошо знакомы. Тогда я завел нескольких "печальных" мальчиков, с которыми я регулярно встречался. Иногда получалось так, что в один вечер меня приглашали сразу двое, и мне приходилось отшивать кого-нибудь из них под благовидным предлогом. Поводы для встречи они придумывали самые дурацкие. То я был их другом из колледжа, то двоюродным братом по линии матери, а то и вовсе клиентом в риэлтерской фирме. Некоторые жены считали меня хорошим товарищем своего мужа, и я, стоя на пороге их дома, неловко улыбался, пожимая плечами на все вопросы, в предвкушении очередной горячей ночки, в то время, как эти женщины собирали нам рыбацкие снасти в дорогу. Однажды Дик, один из моих "печальных", заметил, что у меня потрясающая способность изображать идиота. Я никогда не боялся разоблачения, и в этом был мой огромный плюс. Кто заподозрит обычного парня, уроженца штата Мэн, северянина, в том, что он трахает их мужа в придорожном хостеле? Вероятно, никто. И мне это было только на руку. Каждый раз, когда такая напомаженная и разодетая миссис Смит или миссис Кэрролл открывала мне входные двери, на моем лице появлялась улыбка от уха до уха, и я рассказывал ей самые невероятные истории из моей армейской жизни, делал пару комплиментов её новым духам, а иногда в ожидании её супруга мы даже успевали перепихнуться в перерывах между обменом любезностями. В один из таких фартовых дней, когда мне выпадал фул-хаус, нас застукал тот самый Дик. Он устроил грандиозный скандал, но даже его скудоумная женушка наконец поняла, что к чему. Больше мы с ним не встречались. Но, к моему немалому удивлению, другим он об этом ни слова не сказал, и моя репутация ничуть после того случая не пострадала. Наверное, я был ему симпатичен, если не сказать больше. Я бы даже предположил, что он был влюблен в меня. Уж больно долго он не заводил себе никого нового, а вскоре и вовсе исчез их тусовки. Все о нём быстро забыли, но в один из тихих пятничных вечеров Джек зачитал мне заметку из какой-то газеты. Там говорилось о том, что некто Дик Розенберг стал двадцать третьим самоубийцей, спрыгнувшим с шестьдесят девятого этажа Эмпайр-стейт-билдинг. Рядом с заметкой красовалась крохотная чёрно-белая фотокарточка Дика. На ней он был лет на пять моложе своего возраста и едва-едва дорос до двадцати. Я предположил, что это было фото из его выпускного альбома в колледже. На изображении он не улыбался, уголки его губ были опущены, а длинная чёлка надвигалась на лоб. Но всё равно что-то в нём было. Я вырезал фото из газеты и повесил в комнате прямо над трухлявым письменным столом. Через неделю после этого неожиданного известия в нашей с Джеком квартире зазвонил телефон, и на том конце провода я услышал плачущую миссис Розенберг: она приглашала меня на церемонию прощания с Диком. Его тело кремировали. Женщина всё никак не могла успокоится, и я предложил ей выпить немного виски и отдохнуть, но она меня не послушала. В тот вечер я несколько часов провисел на телефоне и пропустил отличный бейсбольный матч между Нью-Йоркскими Янкиз и Окленд Атлетикс, одними из сильнейших команд высшей бейсбольной лиги США, самый напряженный в этом игровом сезоне. Я уже начинал злится, когда она в десятый, наверное, раз повторила, как он любил белые розы, и что именно поэтому вся церковь будет украшения именно ними. Джек посмеивался надо мной, сидя на диване в гостиной, откуда было прекрасно видно, как я, скукожившись в три погибели, сижу на крохотном стульчике и наматываю на палец почерневший от грязи некогда белый телефонный провод. И мне отчаянно хотелось сказать, что это совсем не моё дело, когда миссис Розенберг, кажется, её звали Мегги, в последний раз всхлипнула и произнесла: "Он по-настоящему любил вас, Питер". В трубке послышались повторяющиеся гудки, и я повесил её. На похороны Дика я так и не пришёл. Мне кажется, ему не слишком хотелось бы увидеть меня там. На самом деле, мне и самому не хотелось бы встретить кого-нибудь вроде меня на своих похоронах. Я достаточно плохо подхожу для подобных мест, потому что не умею жалостливо вздыхать и плакать на публику. Да что там, я даже сочувственно хлопать людей по плечу не умею. Вообще, представляю себе, как подивились бы его коллеги и родственнички, узнай они, кем я ему на самом деле приходился. Пара дам в возрасте точно хлопнулись бы в обморок, и кто-нибудь обязательно процитировал бы книгу Левита. Тот самый отрывок, где геев предлагают то ли сжечь, то ли забросать камнями. А я не фанат подобного подхода к жизни. Да, мне часто не везло. И в моей жизни была уйма не лучших дней. В самый разгар лета шестьдесят пятого я всё ещё жил в крохотный комнате в чёрном квартале вместе с Длинным Джеком. У меня было сто баксов наличными и примерно полторы сотни на моём счету в банке. Я ходил на ненавистную мне работу и за год написал от силы дюжину песен. Гитара, купленная ещё в школе, пылилась в углу, и я все реже и реже о ней вспоминал. Но я никогда ни о чем не просил Бога, и ни в чём не винил Бога. Всё, что было в моей жизни, было результатом моих поражений и моих побед. Хотя, говоря откровенно, первые значительно перевешивали вторые. Мне нужно было срочно что-то делать со всем этим ненавистным мне дерьмом. Тогда мне подвернулся шанс.