Сомнамбулизм

За спиной поднимается полупрозрачная нить дыма, стремительно возвышающаяся к белоснежному потолку. Последний похож на гребаный ластик масштабных размеров - разумеется, это последствия раскуривания психотропных веществ и принятия внушительной дозы алкоголя. Спина в белой майке расслабленно ворочается, переминается с боку на бок, издевательски смеется и выпускает причудливые клубы дыма. Насчет "смеется": это не смех, а горькая насмешка экзистенциалиста над самим собой и нелепостью происходящего. Благо, всепознание собственной бесполезности помогает ему пытаться смеяться искреннее. Иногда Мартин уделяет время удивлению: как можно ходить с таким букетом ментальной сибирской язвы и не пытаться зарезать себя каждый день? Хотя, просмотр зеркального отражения собственной радужки можно принять за суицидальные наклонности. - Твою же мать, Раст. На ощупь Коул оказывается не таким отвратительным, как выглядит со стороны. Вряд ли я найду миллион синонимов к словосочетанию "плотный", поэтому не вижу смысла описывать в красках, как один мужик ткнул носом в подушку другого мужика, держа последнего за затылок. Вы серьезно думаете, что два пьяных мужика могут быть приятными? - Это противоречит всем гетеросексуальным моногамным парадигмам, которые ты так бережно выстраивал с юношества. - Косяки тебя совершенно не меняют. Мог бы хоть сделать вид, что ты расслабился и видишь вокруг себя миллион голых баб. - А ты несешь ответственность за то, какие препятствия на пути к обыденному обмену информации могут возникнуть следующим утром? Ведь именно так и ломается высокая дружба. - За каждую охуительно умную фразу будешь получать по роже, если не заткнешься. Коул замолкает. Кажется, его совершенно не напугало садистское обещание - у него просто кончаются силы спорить. Харту хочется взять тот сраный молескин и жирными неаккуратными буквами запечатлеть этот момент: "6:21, у Раста кончились силы говорить, он начинает быть похожим на человека. Кажется, он не социопатичный робот, созданный отшельником, обиженным на весь мир и в отдельности на Мартина Харта". Пусть он раскроет его на каком-нибудь задании и узрит злорадство несчастного напарника. Окна покрываются тусклым светом. Вокруг матраса небрежно разбросаны бутылки и банки пива, фотографии с человеческим фаршем и детскими трупами; сейчас они уже не внушают ужас или тошноту. Сознание затерло, казалось бы, важные детали расследования, безмолвным строгим приказом заставило убить в себе последнюю разумную обезьяну и дойти до нижайшей ступеньки физиологических потребностей. Дым перестал вальсировать, а спина в белой футболке снова стала стоп-кадром на сетчатке; Коул отвернулся. - Давай сегодня не будем играть в шизанутых лунатиков, а? Мартин, чертов заботливый семьянин, раз за разом забывающий об этом, свято верит, что сегодня Раст заснет. Закроет глаза, прекратит чуждые Харту мечтания, отдастся Морфею хотя бы на несколько минут и заснет. Это превратилось в азартную игру, тотализатор: кто сегодня поставит сотню, что этот длинный аутичный засранец вырубится? Детектив пошел бы ва-банк. Растин прищуривается, ощущая легкое дуновение дыма тлеющей сигареты в свою сторону и чужую плотную руку с обручальным кольцом, перекинутую через его плечо. Ладонь безвольно свисает всего на несколько секунд; затем превращается в кулак-балласт, давящий на грудь и тянущий назад, прижимающий к ровно дышащему телу, которому знакомо понятие о простом мгновенном сне от элементарной усталости. Мартин заснет ровно в тот момент, когда Коул перестанет ворочаться, пытаясь скомбинировать себя с понятием "объятие". Коул заснет ровно в тот момент, когда заснет Харт.