До последнего вздоха

Идём по воде, я не обещаю, что мы не утонем, но у нас будет по шагу.

Голд встречает их улыбкой, хоть и сдержанной, но никто из семьи не поддерживает его настроения, они видят в нём предателя. Дэвид удерживает жену рядом с собой, будто действительно считает, что Мэри-Маргарет может накинуться на мужчину перед ними. Не то чтобы у него не возникало желания просто врезать ему, так как последнее, чего все они ожидали — то, что он поддержит семейство, с которым они враждуют. И тем не менее, по большому счёту, эта война не касается Голда, который вовсе не обязан занимать их сторону, только потому что они его родня. Но как раз по этой причине Бланшар так злятся. Раньше каждый из них мог с уверенностью сказать, что они могут опереться на поддержку Голда, теперь же они не знают, можно ли ему вообще верить. — Пока Мэри-Маргарет не проткнула меня чем-нибудь острым, — с усмешкой начинает он, выходя из-за прилавка, — хочу сказать, что я остаюсь верен своей семье. И всё сделанное мною ранее — всего лишь попытка усыпить бдительность врага, пусть считают, что победа уже у них в кармане. Это позволит вам получить преимущество, ведь если внимание Коры будет направлено на новые открывшиеся возможности, в ваших силах переиграть противника на военном фронте. — И мы должны этому поверить, потому что… — перебивает Эмма, равняясь с матерью и недоверчиво глядя на Голда. Он перехватывает её взгляд и едва заметно щурит глаза. Ему не нравится её настрой, в ней нет былых всполохов ненависти, и мужчина это замечает. Что-то с ней случилось, что-то очень весомое, если она охладела к будущему своей семьи. Это может стать проблемой в его планах. — Потому что до этого момента я делал всё, чтобы защитить эту семью, пока тебя не было, Эмма, — каждый из присутствующих понимает, что это правда. И молчание обращается в веру, почти такую же безоговорочную, как до этого. — И теперь я помогу вам всем, чем смогу, — Голд подходит к Ингрид, стоящей к нему ближе всех, и кладёт руку на плечо, — и когда придёт время, встану рядом. — Хорошо, — кивает Дэвид, вполне довольный сложившимися обстоятельствами. В конце концов, Голд никогда не подводил их и был рядом. И теперь, после его заверений, которые выглядят вполне логично, нет повода, чтобы не доверять ему. Ингрид чувствует волну холода, поразившую её тело. Она поглощает её, смыкаясь над головой, напрягая каждый нерв внутри, всё вдруг приходит в движение с такой скоростью, что в глазах темнеет. На мгновение ей кажется, что температура в воздухе резко падает, и в лёгких образуются тысячи ледяных иголочек, впивающихся в тонкие оболочки. Она резко хватает воздух ртом, привлекая к себе внимание. Эмма первой оказывается рядом, заполняя пространство своим обеспокоенным голосом и теплом рук, но Ингрид не способна откликнуться, и, кажется, проходит вечность, прежде чем она снова может двигаться. На деле же несколько краткосрочных мгновений, наполненных бесконечной сменой картинок. Сначала молодая Кора, теряющая и теряющая, будто всё ненастье в мире уготовано ей одной. Ингрид чувствует её боль, её ненависть и холод сверх того, что владеет ею самой. Это разбивает её изнутри, потому что ощущения столь остры, что она принимает их за свои. Огромным усилием воли она старается удержаться на ногах, всё ещё находясь во власти самого яркого видения, которое никак не хочет отпускать её, терзая память чужими воспоминаниями. Там, где маленький мальчик оказывается погребённым под деревянной грудой, где одна и та же тень скользит по всем бедам, полосуя чужие жизни. Там, где Эмма, держащая руки Регины Миллс, исторгает бесконечную печаль, и та плещется между женщинами. Ингрид чувствует, каково это для Эммы — любить. И если подогнуться своим ногам она не позволяет, то слёз сдержать не может. Она видит то, что предназначено этим женщинам, но задевает всех, кто вовлечён в войну. Прошлое открывается женщине столь болезненно, что она не чувствует настоящего в своём видении, которое звучит не легче, играя красками на изнанке век. Она видит всех, искалеченных и уродливых, израненных временем и потерями. Она видит тень, переплетающую чужие судьбы в одну тугую нить, тень, держащую два сердца, одно из которых погружает в чью-то грудную клетку, а второе прячет в шкатулку. А потом, Ингрид видит мёртвых дочерей. И падает на пол. Когда она открывает глаза, то видит склонившихся над ней родственников, но смотрит на Голда, который всё понял. — Что это было? — обеспокоенно спрашивает Дэвид, помогая побледневшей Ингрид подняться. На её коже выступила испарина, и женщина кажется растерянной. — Я что-то видела, но не могу разобрать ни одной картинки, — она опирается на Эмму, которая крепко обхватывает её сбоку. — Раньше такого не случалось. Она замечает едва уловимое облегчение на лице Голда, но он тут же сосредотачивается и выглядит более напряжённым, чем до этого. — Принести тебе воды? — спрашивает мужчина, на что Ингрид качает головой. — Нет, думаю, нам просто лучше вернуться домой. Ингрид всё ещё чувствует, как содрогается её тело, а ещё страх, отдающий горечью во рту. — Ты точно ничего не запомнила? — переспрашивает Голд. — Нет, но, может, позже я смогу что-то вспомнить, — уклончиво отзывается Ингрид, снова чувствуя усилившуюся дрожь в теле. Ей определённо нужно прилечь. Эмма помогает ей добраться до машины, не спрашивая ни о чём. Только обеспокоенно смотрит, поглощённая тревогой и отчаянием, имеющим совершенно иной привкус. — Мы всё исправим, Эмма, — вдруг шепчет ей Ингрид, касаясь свободной рукой плеча. Она обязательно всё расскажет, но сначала ей нужно разобраться самой. Пережить свалившееся на неё в одно мгновение прошлое, настоящее и будущее. Пережить вид безжизненного лица племянницы и разрушений. Ингрид знает, что за войну они заплатят самым дорогим, что у них осталось. — Хорошо, — тихо отвечает девушка, сжимая холодные пальцы в ладони, — что бы это ни значило, хорошо. ____________________________________________________________ Чёртова провидица. Голд бросает трость в прилавок, не в силах справиться с накатившей яростью. Именно в тот момент, когда он близок к цели, когда всё почти завершилось, она нарушит его планы. Чёрта с два она ничего не запомнила, иначе не выглядела бы такой… жалкой, такой поражённой. Он ненавидит людские слабости, даже минутные, потому что ненавидит то время, когда сам был таким — ничтожным и безликим. И теперь ничто не должно помешать ему завершить свою месть, как и избавиться от недуга, поразившего его несколько лет назад, и был момент, когда Голд снова ощутил себя тем человеком, который не в состоянии ни с чем справиться. Магия поддерживала его, но этого недостаточно. Если Ингрид видела что-то, чего не должна, то ему следует поторопиться. Эмма по какой-то причине уже близка к тому, чтобы пустить всё на самотёк, но он не позволит девчонке повлиять на остальных. Он должен поторопить события. Потому Голд направляется в дом Миллс, попутно думая, что будет очень хорошо снова увидеть Белль. Кора приветствует его теплее, чем обычно. И он спешит поделиться с ней новостями, что к нему приходили Бланшар, и у них вышла совершенно возмутительная стычка, после чего ему пришлось даже обороняться. Потому теперь он твёрдо решил, что пришло время выбрать сторону, к тому же Зелена всё-таки его дочь, и ему не безразлична её судьба. Голд чувствует, что былое спокойствие снова возвращается, неся с собой ещё больше уверенности. Он получает удовольствие от каждого мгновения, что они разделяют с Корой, которая внимательно его слушает, временами позволяя себе нечто похожее на улыбки. Он ощущает себя гениальным кукловодом, готовящимся вот-вот обрезать тонкие ниточки и сломить своих марионеток окончательно. Они выполнили своё предназначение и блестяще сыграли все партии, что он прописал. — Однажды Леопольд показал мне книгу, в которой говорилось о силе, оставленной нашими предками, и о том, что она заключена в центре между пятью элементами, образующими пятиконечную звезду. Эта земля годами пропитывалась мощнейшими эмоциями и проявлениями магии, ты можешь представить себе, что можно сотворить, получив такую власть? — он говорит с безумным восхищением, которое передаётся и самой Коре, сжимающей в руке опустевший бокал. — Стоит ли говорить о том, что после того случая книга пропала, и братец умер, так и не узнав, что это я был тем, кто её взял? Кора усмехается с какой-то горечью, сжимая пальцы ещё крепче, и на мгновение ему кажется, что стекло сейчас лопнет, но ничего не происходит, и он почти разочарованно продолжает: — Ваши дома расположены как раз в сердцевине символа. Я знаю всё о ритуале и триггере, который, как мне известно, у Регины. Я помогу провести ритуал, чтобы получить эту энергию, с которой вы сможете истребить каждого Бланшар. Теперь женщина победно улыбается, отставляя пустой сосуд. Она поднимается из своего кресла и садится рядом с Голдом. — Что нужно делать? _________________________________________________________________ Рассказав Коре всё, что ей требовалось знать, Голд покидает её кабинет, проходя мимо спален. Он всё ещё надеется, что встретит Белль, но вместо этого мужчина видит совсем не то, на что рассчитывал. Это выводит его из себя. Потому что теперь он понимает, проблема не только в Бланшар. Его лучшее орудие больше не представляет опасности, потому что у неё другая цель. Нужно отнять это у неё, чтобы её механизм вновь ожесточился и не позволил больше никому отвлекаться. Голд тяжело вздыхает, понимая, что придётся сделать кое-что ещё. Что-то, что лишит его последних сил. Но оно того стоит, если в конечном итоге он обретёт мощь, которая позволит ему забыть об отсчёте времени. Мощь, которой он всегда заслуживал. Мощь, которая навсегда избавит его от памяти о брате. ______________________________________________________________ Пустота завладевает ею, холодная, серая со стальными стержнями, приводящими в действие все её жерла. Они открываются, выплёскивая что-то раскалённое, дикое. Что-то, что, сталкиваясь с ледяным ничто, отнимает у неё все силы. И ничего более не имеет значения, ни ярость, ни боль, ни его руки с горячей кожей, сковавшие талию. Киллиан разворачивает женщину к себе, смотрит ей в глаза, и она, вдруг обессилев, падает, подхваченная всё теми же его руками. Они опускаются на пол, и он крепко держит Зелену, которая устрашающе холодна и кажется каменной. Джонс качает её в своих руках, не смея ни спросить, ни посмотреть ей в глаза, будто знает, что может увидеть в них, а потому боится. — Она спит с Бланшар, — тихо говорит Зелена, и голос её кажется выцветшим, чужеродным. — У меня ничего нет, Киллиан. Она не знает, поймёт ли он, но должна была облечь эти слова в звук. Потому что они должны существовать вне неё, где-то ещё. И почему-то именно сейчас так отчаянно хочется писать о птицах, поражённых болезнью, не понимая, кого в них видеть, доламывая им крылья. То ли сестру, то ли себя, может быть, Эмму. Потому что прямо сейчас она не знает, кому хочет сделать больнее, кто заслуживает большего вреда. И что, если они все только и заслуживают ущерба? Время быть честной, а значит и обнажённой. И когда Зелена позовёт боль по имени, она не уверена, кто поднимет голову: она, Регина или чёртова пустая Эмма. Потому что без Эммы теперь нет ни одного воспоминания о сестре. И дело не в отношении Зелены к Регине, а в тех яростных мыслях, одолевших женщину, мыслях, что холодная и неприступная Регина, носящая боль как корону, делит постель с врагом, таким же диким и отчаянным. И страшнее всего думать о том, что подобное могло произойти только в том случае, если в сердце Регины вдруг нашлись силы принять Эмму. Эмму, которая рождает в самой Зелене всё злое и презренное. А ещё бессилие. Бессилие, которое поглощает всё остальное, заставляя повторять вслух: — У меня ничего нет. — У тебя есть я, — теперь Джонс смотрит на неё, и она отвечает взглядом. — Я помню, откуда ты пришёл, — шепчет почерневшая и растрескавшаяся тень прежней Зелены. Она знает, что он ей тоже не принадлежит, хотя сам Киллиан самозабвенно верит в обратное. За это она ему благодарна. Джонс поднимает её, берёт на руки и относит на кровать, накрывает пледом. И выглядит она сейчас такой хрупкой, что ему страшно к ней прикасаться. Он никогда не видел в ней кого-то злого и опасного, но не потому, что полюбил. Потому что смотрел и видел существо, незнающее, каково быть любимым. Потому что вкус жестокости окутал язык плотной плёнкой до того, как хотя бы кто-нибудь сумел подойти ближе, чтобы попытаться её полюбить. Но теперь в его силах изменить её жизнь. Спасти. Киллиан склоняется над ней и целует в висок, а затем уходит, чтобы остановить грядущие потери. Зелена чувствует тоненькие иголочки тревоги, отдающиеся эхом в каждой части тела, как только он переступает порог её дома. Она приподнимается на локтях, тяжело дыша, и никак не может отделаться от взорвавшейся внутри тревоги. Пустота была куда приятнее. Ещё несколько минут ей требуется, чтобы подняться на ноги и покинуть свою спальню. __________________________________________________________________ Киллиан выходит из особняка Миллс, когда его окликают. — Мистер Джонс? — Голд опирается на свою трость, протягивая руку. Киллиан пожимает её, коротко кивая головой. Зелена много рассказывала ему о Голде, и у него сложилось не самое приятное впечатление об этом человеке. Киллиан не понимает, как, имея такую власть и силу, которую уважают обе семьи, он ничего не предпринял, чтобы остановить эту войну. — Я бы хотел поговорить с вами. — Не думал, что есть о чём, — сухо отвечает Джонс, однако, когда мужчина предлагает ему жестом пройти дальше, идёт следом за ним. — Вам известно, что Зелена моя дочь? — Да, — он говорит с пренебрежением, потому что факт родства лично для него имеет значение, в то время как Голд на протяжении всей жизни это игнорировал, позволяя семьям раз за разом сцепляться. — Тогда вы сможете понять, что для меня важно уберечь её, — Голд усмехается собственным словам, зная, что Джонс не видит его лица. — Может, если бы вы могли достучаться до Эммы, она смогла бы изменить положение вещей. Вы ведь осознаёте, что не за горами решающий момент? А мне известно, что и Эмма вам не безразлична. Джонс только кивает, чувствуя, что вот та нить, за которую он может ухватиться. Они останавливаются у магазина Голда, и тот приглашает Киллиана войти. — Идёмте, я расскажу вам, что можно сделать за стаканом бурбона, вы ведь пьёте бурбон? — Разумеется. Через время Голд передаёт наполненный стакан своему гостю, и тот, сдержанно поблагодарив, осушает его, в то время как второй мужчина достаёт несколько пожелтевших свитков, раскладывая их перед Джонсом. — Заклинание имитации? — переспрашивает он и вдруг ощущает, что слова вываливаются из его рта, словно груды камней. Язык немеет, а по телу разливается жуткая слабость. Конечности тяжелеют, и Джонс даже вскрикивает, потому что на мгновение ему кажется, будто тяжесть так велика, что ему становится больно. Перед тем, как исчезнуть во тьме, Киллиан понимает, что Голд его отравил. — Зелена… — напоследок срывается с его языка. Убедившись, что Киллиан в крепкой отключке, Голд отлучается за важным ингредиентом. Когда он возвращается, то достаёт из упаковки свиное сердце, немного погодя в его руках оказывается и сердце Джонса. Для того, чтобы всё получилось, ему требуется использовать свою кровь, как соединяющий элемент между двумя сердцами, которые после некоторых магических манипуляций выглядят идентично. Ритуал проходит болезненно для Голда и отражается на его внешнем виде, заставляя мужчину согнуться от боли. Болезнь, все эти годы подавляемая магией, проступает отвратительной зелёной чешуёй на коже. Его внутреннее уродство проступает и снаружи. Но ему удаётся перебороть приступ, и кожа медленно снова становится нормальной, в то время как магия почти полностью покидает его. После такого ему потребуется длительный период, чтобы восстановиться. Но Голд знает, что на самом деле долго ждать не придётся. Он прячет человеческое сердце в шкатулку, а свиное сердце погружает в грудь мужчины, и тот вздрагивает, но всё ещё не приходит в себя. Теперь он сделает то, что всегда удавалось ему лучше всего — стравит Эмму и Джонса. Для девчонки у него тоже есть страховка, так как он должен быть уверен, что всё пройдёт так, как нужно. Он даст семьям толчок к действиям. — Эмма? — он улыбается, слыша раздражённый голос в трубке, — мне нужно встретиться с тобой. _______________________________________________________________ — Подъеду через пару часов, — обещает девушка, сбрасывая звонок. — Кто это был? — спрашивает Ингрид, входящая в комнату. Она всё ещё бледна, хоть и проспала достаточно для того, чтобы прийти в себя. — Голд, — отвечает она, двигаясь к спинке кровати и опираясь на подушки, — хочет, чтобы я приехала. — Не ходи, — резко говорит женщина. — Что? Почему? — в её голосе сквозит недоумение, но подсознательно она чувствует, что Ингрид права. — Он опасен, и я знаю, что это прозвучит глупо и наивно, но нам нужно встретиться с Миллс, чтобы… Договорить ей не даёт Мэри-Маргарет. — Вот ты где, — она улыбается Ингрид, протягивая ей чашку, — я сделала ромашковый чай, как ты любишь. Она отдаёт напиток и замирает, глядя на дочь. У самого изголовья, на её кровати, из спинки которой вверх выпущена стрела, повязан этот проклятый шарф. И рядом с Эммой, такой белокожей и выглядящей в этом свете совсем юной, он выглядит неправильно. — Почему эта вещь всё ещё у тебя? — на лице женщины отражается всё презрение, на которое она только способна, она резко подходит, чтобы сорвать ткань и выбросить её, но Эмма перехватывает её руки. — Потому что он принадлежит мне, — её сердце колотится с неистовой силой, будто птица с перебитыми крыльями, и что бы это после не значило для неё, она не позволит матери прикоснуться к этой вещи. — Ты в своём уме? — Мэри-Маргарет! — пытается вмешаться Ингрид, которая чувствует Эмму так остро сейчас, будто делит с ней одно сердце. — Ингрид, я знаю, что ты всегда пытаешься её защитить, но не вмешивайся сейчас, пожалуйста. Женщина переводит взгляд на племянницу, и та едва уловимо кивает, будто принимая то, что должно произойти сейчас здесь. И произойти без участия тётки. — Эмма, я не хочу, чтобы хоть какая-то часть этой семьи, особенно этой женщины, находилась в моём доме, — Мэри присаживается на край постели, разглаживая ткань своего платья. — И мне всё ещё не понятно, для чего он тебе и как тебе пришло в голову только надеть его. — Он принадлежит мне, — Эмма выпрямляет спину и смотрит матери прямо в глаза, готовясь сказать ей то, что она никогда не хотела бы слышать. — Как и она. На мгновение Мэри-Маргарет хмурится в недоумении, а потом её лицо становится непроницаемым, чужим. Она раскрывает рот, но не может произнести ни слова, продолжая смотреть на дочь и пытаясь осознать до конца услышанное. В груди расползается что-то тёмное, мерзкое, обволакивает кости, задевает органы. Мэри-Маргарет чувствует такое впервые и не может с этим справиться. — Что ты хочешь этим сказать? — она не понимает, зачем переспрашивает. Всё и так очевидно, по одному только взгляду на Эмму, которая смотрит, не отводя глаз. Она позволяет матери увидеть нужный ответ, не произнося ни слова. — Ты с ней… Женщину трясёт, она закрывает глаза, ощущая, как желание хоть как-то прикасаться к этой проклятой ткани испаряется. — Ты с ней спишь?! — она, наконец, произносит это и так, будто сплёвывает землю с языка. — Гораздо больше, мама, — Эмма вдруг улыбается, и Мэри-Маргарет отскакивает от неё, как от прокажённой, — настолько больше, что ты даже представить не можешь. — Замолчи! — крик Мэри разносится с такой силой, что кажется, будто его слышит весь дом. Вероятно, так и есть, потому что спустя несколько мгновений появляются Дэвид и Ингрид. — Что здесь происходит? — Дэвид растерянно переводит взгляд от жены к дочери и обратно. — Спроси у своей дочери, — шипит Мэри-Маргарет, — давай, Эмма, скажи своему отцу, где ты пропадала всё это время, пока мы рисковали нашими жизнями, обороняясь и пытаясь защитить город. Скажи ему! Эмма вдруг ощущает, как сердце вновь заполняется тем самым чувством жестокости, которая обращает её нутро в камень, но молчит, вдруг переводя взгляд на притихшую Ингрид. Кажется, она пыталась что-то сказать… голос матери снова разрывает густую пелену внутри неё, и она возвращает внимание родителям. — Мэри-Маргарет! — Дэвид тоже повышает тон, не понимая, чего добивается его жена. — Прекрати истерику! — Ты не понимаешь! — снова заходится женщина, резко проводя ладонями по лицу, чтобы стереть слёзы, — Что же ты молчишь, Эмма? Скажи отцу, что выбрала сторону врага вместо семьи. Она с ней спит, Дэвид! С чёртовой Миллс! — Ты в своём уме? — почти шёпотом спрашивает мужчина, глядя на Мэри-Маргарет, а потом на дочь, — О чём ты, чёрт возьми, говоришь? — Эмма? — теперь он обращается к дочери, которая всё это время молчит. — Нужно идти и перебить их всех сейчас, — бормочет Мэри-Маргарет, упирая руки в бока и качая головой. — Нет, нужно прекратить всё это, — говорит, наконец, Эмма, — мы должны остановиться. — Эмма права, — вмешивается Ингрид, получая озлобленный взгляд Мэри. — Права? Может, нам ещё и благословение стоит им дать? — она поворачивается к дочери, — Как думаешь, Эмма? А что, устроим свадебку, проведёшь всю жизнь с женщиной, чья сестра виновата в твоём бесплодии! Раздаётся звук пощёчины, и все, включая Эмму, вздрагивают. Она смотрит то на отца, то на замолчавшую мать, которая ухватилась за щёку. Дэвид тяжёло дышит, и взгляд его тёмен. — Прости, Эмма, у твоей матери истерика, — он вдруг прижимает женщину к себе, та только молчит. — Она сказала правду, — внутри Эммы всё разрывается от прозвучавших слов, от той истины, что прозвенела в них. В утробе клекочет что-то огненное, что-то злое, и всё же она думает о том, что нельзя всё время возвращаться к прошлому. Нельзя видеть, как Регина касается её шрама языком, накрывает рукой, и не забывать его причину. — Я это понял, — кивает он, и в этом жесте ей видится его разочарование и боль. Эмма проходит мимо родителей, замечая, что Мэри-Маргарет тоже обнимает мужа. — Куда ты? — тихонько спрашивает Ингрид, протягивая руку, но не касаясь племянницы, — нам нужно поговорить, Эмма, это срочно. — Я прогуляюсь, и позже мы поговорим. ______________________________________________________________________ В магазине Голда темно, но в отблесках света она замечает осколки стекла, усеивающие пол с одной стороны. — Я рад, что ты пришла, — мужчина появляется перед ней после того, как включается свет. — Эмма, боюсь, что твой друг вышел из-под контроля, он приходил сюда и угрожал. — С чего бы ему угрожать вам? — Эмма совсем забыла о Киллиане и на какой-то момент ей даже становится интересно, как у него дела. — Не знаю, он кричал что-то о том, что я должен убедить вас отступить, — Голд усмехается, — видимо, он осознаёт, что грядёт что-то масштабное, и переживает о ком-то из семьи Миллс. Я просто подумал, что ты могла бы убедить его в том, что для его же собственной безопасности ему лучше покинуть город или хотя бы не вмешиваться. Я знаю, что он твой друг, и только потому говорю сейчас с тобой, а не занимаюсь принятием мер сам. — Что ж, — кивает Эмма, — спасибо, я постараюсь поговорить с ним. Это последнее, чего она хотела бы сейчас. Но где-то на задворках памяти он всё ещё имеет какое-то значение, потому она попытается что-то сделать. Она собирается уходить, когда Голд говорит ей: — Это ещё не всё, — он исчезает в своей подсобке, и Эмма терпеливо ждёт. Она осматривается вокруг, вспоминая, как впервые здесь поцеловала Регину. Сердце сжимается от взорвавшихся эмоций, и она прикладывает руки к груди, будто это поможет ей успокоиться. Это было так давно, ей страшно вспоминать о том, что было время, когда она не знала, каково любить Регину и прикасаться к ней. И в то же время она не может не ощущать приливы страха, что скоро это всё равно закончится. Эмма знает, что никто не изменит своего мнения. Никто из них не способен простить, даже она сама не может сделать этого, по крайней мере, не сейчас. Но то чувство, живущее в ней, несмотря на разрушения внутри, заглушает любой голос прошлого; чувство, которое подавляет неспособность прощать, возносится над их историей. — Возможно, это поможет тебе повлиять на решение мистера Джонса, — Голд протягивает ей медальон, совершенно непримечательный, и Эмма хмурится, ведь ей совсем не хочется его брать. — Надень. Я спрятал в нём щепотку убеждения, — мужчина подмигивает ей, но её лицо остаётся беспристрастным. Он так сверлит её взглядом, что она всё же надевает его на шею. В груди становится теснее. — Мне нужно идти, — говорит Эмма и, не прощаясь, уходит из магазина. ________________________________________________________ Вечер уже уверенно царствует в городе, но из-за обильного света фонарей его тёмный плащ расстилается серым, и Эмме так хочется примерить его на свои плечи в полной мере, без искажающих мрак фонарей. Она уходит не далеко от магазина, когда кто-то почти сбивает её с ног. Девушка готова обороняться, но, прежде чем ударить в ответ, распознаёт Киллиана, который сначала смотрит на неё, а потом вдруг с яростью бросается на неё. — Останови эту войну, — Джонс почти рычит от отчаяния, наступая на неё. И Эмме вновь хочется ударить его за взгляд, который он обращает к ней. Ей не больно, нет. Она чувствует только холодную ярость, такую, что леденит внутренности, заползает в сердце и остужает его, лишает человечности. Так странно быть такой. Будто это случилось только сегодня. — Это не в моих силах, — она говорит спокойно, и это выводит мужчину из себя, он делает ещё несколько шагов, угрожающе нависая, неотрывно глядя в глаза. И его отчаяние оседает на её языке, Эмма морщится и перестаёт отступать. — Я не хочу потерять её, — теперь он срывается на шёпот и выглядит совсем жалким, чужим, будто кто-то другой завладел его телом, даже его лицо выглядит так, будто маска. — А ты, ты готова пожертвовать Региной? — он не обращает внимания на странный блеск, промелькнувший в серых глазах, темнеющих, угрожающих, — Может, стоит рассказать вашим семьям, что эта война давно ничего не стоит, потому что постель у врагов одна? Всё случается слишком быстро, чтобы у неё была возможность понять и суметь взять это под контроль. Чувство, освободившееся стремительно, поражает её нутро, её разум, сдавливает в своих объятиях. Оно горькое, такое горькое, что ей хочется выдрать собственный язык, но вместо этого Эмма толкает Джонса к стене. Быстро, почти молниеносно. Он не ждал этого. И от этой мысли кровь стынет ещё яростнее, потому что его уверенность в том: что она не навредит ему, что он может требовать или говорить с ней так, что он может угрожать Регине. Последнее является причиной всему. Эмма не замечает, как легко её рука входит в грудную клетку, сжимает чужое сердце перед тем, как вынуть его. Она запоминает только ощущение пульсирующего органа в ладони, как кожа вибрирует под пылающей плотью. — Нет! — чей-то крик раздаётся совсем рядом и застывает в пространстве, будто одно неосторожное движение, ещё одно слово и всё рассыплется в прах само собой. Эмма готова поклясться, что в какой-то момент чувствует, как пульсирует и сердце Зелены. Она не смотрит на неё, только на свои руки. — Эмма, — собственное имя звучит омерзительно, но она не шевелится, будто стала вдруг каменной, — Эмма, пожалуйста, не делай этого. Зелена не просит, она умоляет. И если бы Эмма могла посмотреть на неё, сердце выпало бы из её рук, потому что на дне глаз этой женщины застывают все печали мира, будто непоправимое уже случилось. Но Зелена верит, верит, что эта Бланшар способна на милосердие, забывая, что на самом деле это самый жестокий зверь среди них. — Эмма, Эмма, — она плачет, потому что это всё, что ей сейчас доступно, потому что бессилие крепко удерживает её за плечи, — Эмма, не забирай его. Неужели тебе не достаточно того, что у тебя уже есть? Только не его, пожалуйста. Он молчит. Он только смотрит на Зелену, чьё лицо искажено болью, на её распахнутый в мольбе рот, и не верит, что существует что-то прекраснее, чем эта женщина, разодранная на куски гончими боли, разбитая столько раз, сколько нельзя переживать. И она просит о нём. О нём, не ведающим больше страха другого, чем её взгляд, запечатлевший его смерть. Эмма смотрит на сердце в своей руке и не может ничего поделать с тем безумием внутри. Она чувствует тяжесть органа, как любовь в нём переливается, искрит, и она хочет забрать это. Забрать у них, у неё. Она хочет забрать это у него. Хочет уничтожить его голос. — Ты не навредишь ей, — тихо шепчет Свон. Слёзы вдруг вспыхивают на её щеках, она делает шаг в необратимость. Зелена падает на колени под тяжестью собственного крика, когда тонкие пальцы разжимаются и серебристый пепел оседает на пол. Она кричит, кричит, будто всё, что осталось в этом мире — это её крик. — Что ты сделала? — шепчет Регина с почти безумным взглядом, стоя за спиной сестры, — Эмма, что ты сделала? __________________________________________________ Всё происходит в одно мгновение: осознание сделанного распирает её разум, грудную клетку сдавливает от страха и сожаления. Эмма смотрит то на Зелену, то на Регину и не понимает, как могла с такой лёгкостью переступить последнюю грань. На глазах у Зелены. На глазах у Регины… Эмма своими руками уничтожила любой шанс избежать бойни. Кожу на груди обжигает волной боли, и девушка хватается за обожженное место рукой, срывая цепочку с раскалённым кулоном, попутно обжигая ладонь. Сначала становится легче, а после всё, что она чувствует — чистое безумие из связанных и переплетённых канатов боли, отчаяния, дикой безысходности, такой, что отравляет кровь, заменяя её ртутью. Сердце качает яд. Она сжимает зубы, не чувствуя физической боли, сосредотачиваясь только на эмоциональном распаде. Только на агонии внутри, потому что, когда она смотрит на Регину, в её глазах видит отражения зверя. — Регина, — шепчет она, делая шаг к женщине, удерживающей содрогающуюся от плача сестру. Она должна попытаться, должна что-то сказать, потому что уже знает, что это конец. — Убирайся, — рычит Миллс, пытаясь сжать Зелену ещё крепче, будто бы в попытке уберечь её от Бланшар, да, именно от Бланшар, — На этом всё, Эмма. Иди к своей семье, хорошо подготовьтесь. Девушка отшатывается, кивая. Да, это действительно конец. Она смотрит на мёртвого Киллиана, чувствуя остатки пепла в своих руках и его тепло. Эмма сделала то же самое, что и Кора, она повторила путь изувера на глазах женщины, которую уже заставляли смотреть на это. __________________________________________________________ Она не помнит, как добирается до дома, только то, что встречает её Ингрид, тянет к себе, долго удерживает в своих руках, кажется, что-то шепчет. Но Эмма не разбирает слов, поглощённая странной горечью и мыслями, подобными колючей проволоке, при каждом вдохе та будто бы сжимается сильнее, впивается и разрывает. Она помнит, что мать с отцом пытаются войти в её комнату, но в этот раз Ингрид держит оборону, не подпуская ни одного из них, и те почему-то слушаются. Не может же она выглядеть так ужасно, что даже после их последнего разговора и открывшейся правды они соглашаются оставить её в покое, по крайней мере, на время. И всё вокруг ей кажется чужеродным, холодным и серым. Ей отвратительно небо, заглядывающее в окно, сыплющее звёзды на пол, ей презрителен ветер, разбивающийся о стены дома, потому что все они — свидетели того, что она сделала, и того, кто был ею утерян. Ей становится страшно, что из тех двоих, по ком она скорбит, одним является Регина, а другим — она сама. — Что это? — вдруг обеспокоенно восклицает Ингрид, осторожно кончиками пальцев задевая обожженную кожу чуть ниже ключиц Эммы. Это прикосновение выводит ту из угнетённого состояния, возвращая способность к реакции. Эмма чувствует боль и морщится, накрывая поражённое место ладонью, которая так же начинает болеть, будто боль, наконец, подточила стенки её заблокированного сознания и теперь разрастается в открывшемся пространстве. — Голд, он… — она запинается, пытаясь сформировать мысль, которая всё крутится в голове, но никак не созреет, — он дал мне медальон, чтобы я могла воспользоваться его силой, если бы мне пришлось убедить Киллиана уехать из города… Она замолкает, осознав, что только что произнесла имя мужчины, которого оставила там, на земле, на растерзание крику женщины, которую он любил. — Ингрид, — зовёт Эмма, и голос её звучит жалобно, что женщине становится страшно, — я убила Киллиана. Ингрид судорожно выдыхает, глядя на племянницу. — Я достала его сердце и раздавила, — Эмма начинает тяжело дышать, будто только что бежала изо всех сил, — для того чтобы достать чьё-то сердце, нужна нечеловеческая ярость. Я чувствовала её. Регина это видела… — Я должна была поговорить с тобой, прежде чем ты ушла, — она качает головой, встаёт с кровати и уходит из спальни Эммы, которая со страхом думает о том, что отвернула от себя последнего человека, который мог бы заставить её выдержать всё это. Ингрид оставляет её в мучительном томлении, но совсем скоро возвращается, открывает баночку с приятно пахнущей мазью и молча смазывает ожоги. — Прости, — шепчет она. — Ничего во мне человеческого не осталось, — Эмма смотрит стеклянными глазами, — Зелена права, я давно мертва внутри, потому что только такой человек мог забрать жизнь друга. — Ты сказала, что Голд дал тебе медальон? — внезапно спрашивает Ингрид. Эмма кивает: — Да, но какое отнош… — она замирает на полуслове, — заклинание «слепой ярости»?! Но зачем? — Потому что ему нужна гарантия того, что финальная битва состоится, — Ингрид рассказывает Эмме о том, что видела, несколько раз испытывая страх от того, как меняется та в лице и как вспышки магии забивают комнату. Но хуже всего видеть её слёзы, беспрерывно скатывающиеся по щекам. Эмма сжимает себя руками, и Ингрид замечает, как она скребёт пальцами по тому месту, где находится её шрам. Затем выпрямляется, вскидывая голову. — Постой, ты сказала, что видела два сердца? — Эмма хмурится, вытирает слёзы и делает глубокий вдох, когда пазл в её голове складывается. — То, что в шкатулке, оно человеческое? — Да, — женщина кивает, пытаясь понять, к чему ведёт Эмма. Её глаза распахиваются, когда она понимает, — ты думаешь, о заклинании «Имитации»? Но зачем оставлять Джонса в живых? — Чтобы управлять им, — выпаливает Эмма, — он не мог быть уверен, что Киллиан сможет меня спровоцировать достаточно, чтобы заклинание воздействовало на мои эмоции. Но почему медальон раскалился? — Из-за того, что твой страх потерять то, что ты любишь… — они обе замирают на мгновение, но Ингрид всё же продолжает, — он разрушил чары. — Нужно остановить всё это, — быстро проговаривает Эмма, — я должна сказать Зелене, что Киллиан жив. Ингрид, — зовёт она, вставая с постели, собирает волосы в тугой хвост и берёт свои вещи, — расскажи всё родителям. Мы должны остановить Голда. — Эмма, не нужно идти туда одной. — Регина не сможет мне навредить, — бросает девушка перед тем, как выбежать из комнаты. Только бы успеть всё исправить. ____________________________________________________________ В доме Миллс горит свет в каждой комнате. Всё пропахло отчаянием, и Регине кажется, что со стен можно соскребать соль, вбитую слезами и стенаниями. Пожалуй, впервые в жизни она задумывается над тем, что на протяжении всей жизни они все живут в склепе. Удивительно ли, что никто из них не смог остановиться, взойдя на мёртвой почве и оставшись там? Стены дома заставляют её ощущать давление, будто в любой момент они могут просто захлопнуться между собой, раздавив каждого обитателя. Так Регина чувствует мёртвого в доме. В очередной раз. Она хочет быть там, с сестрой, испытывая необходимость разделить её боль, но не может заставить себя войти в зал. Внутренности скручивает от воспоминаний о том, как всё случилось, чьи это были руки. Она знает, как они могут касаться, сжимать, она помнит ощущение этих рук на своём теле, в своих волосах, она всё ещё чувствует, как с них ссыпается пепел, и как за этим следует крик. Эмма изменила её, забрав жестокость, сумев расколоть защиту и пробраться к сердцу, забиться внутрь, заполонить, заполонить до основания. И теперь Регина чувствует по-другому, и чувствует, что повреждена сильнее, чем была до этого. Потому что забрала Эмма жестокость себе. У них не было возможности или шанса на будущее. Зачем же они позволили скрепить эту связь, как допустили её страшное перерождение? Будь между ними ненависть, дышать было бы легче. Но что делать с бесконечной болью, восходящей алыми бутонами повсюду. Регина злится, так отчаянно и остро, что ей удаётся убедить себя, что теперь она может, может навредить Эмме. Теперь она знает, как можно сделать ей больно, и она сделает. Женщина сжимает в руке триггер и чувствует энергию, таящуюся в нём. Она придаёт ей сил и уверенности. Регина идёт к месту заточения смерти и более не отводит глаз. Смерть тоже смотрит ей в лицо. Кто-то звонит в дверь, Генри Миллс направляется к двери и ему не удаётся удержать ворвавшуюся Эмму Бланшар. Происходящее так стремительно, что Регина не успевает подумать, какой надо быть идиоткой, чтобы после того, что случилось, явиться в их дом. Зелена бросается вперёд, пуская в ход магию, и Эмма не уворачивается. Регину прошибает дрожь, когда Бланшар безвольно врезается в стену в коридоре и вскрикивает от боли. Она не знала, что это будет так. Будет так болезненно знать, что Эмма пострадала. Прежде она этого не испытывала. Регина хочет, чтобы это прекратилось. Но ещё больше она хочет, чтобы девчонке хватило ума убраться отсюда или хотя бы защищаться. Чёрт возьми, почему она не защищается?! На шум спускается Белль, книга падает из её рук, и она, широко распахнув глаза, смотрит на то, как Зелена снова готовится атаковать. — Живо к себе, — кричит Кора девушке, но та не может пошевелиться. Почему они вообще думали, что она могла им чем-то помочь против Бланшар? Эмма поднимается, выставляя руки вперёд, пытается что-то сказать, но Зелена, которую каким-то образом успел перехватить отец, уже освободилась и сформировала энергетический шар на ладони. Вот так оно и будет, да? Регина перехватывает взгляд Эммы, которая будто бы просит её вмешаться, и её почти веселит то, как та уверена в том, что Регина выберет её. Но разве она не права? Не в этот раз, не тогда, когда Эмма своими руками растёрла любую возможность отступления. В этот раз Эмма отражает чужую магию. — Регина! — её крик заставляет Зелену повернуться к сестре. «Неужели ты посмеешь?» И в этот раз Регина дёргается вперёд, но заставляет себя остановиться. «Конечно, нет» Магия играет и на её ладонях. Кора не хочет знать: почему девчонка Бланшар пришла сейчас, почему не защищалась, почему обращалась к Регине. Кора хочет победить. Её магия выталкивает Эмму из особняка вместе с дверью, которая с треском падает с петель, в то время как сама Бланшар приземляется вполне удачно на землю. К ней уже спешат остальные члены её семьи. Небо сегодня поразительно чёрное и холодное, оно смотрит на них, напитавшись безжалостным сиянием звёзд, и готовится принимать человеческие подношения, чтобы после зажечь их новыми звёздами на своей коже. Регина позволяет обречённости затопить её тело и сознание, она слышит звуки сражения на улице, вскрики, видит вспышки. Регина надевает все три ожерелья, чувствуя их невыносимую тяжесть, и всё же позвонки не трещат, ломаясь, кожа не плавится. Теперь Регина готова сделать то, что должна. Когда она спускается и выходит на улицу, игнорируя любые обращения, ею овладевает болезненное спокойствие. Удушающее. Бой равный, действительно равный, а потом она видит раненного отца, лежащего на земле почти у подножия её яблони, и что-то переворачивается внутри. — Регина, активируй триггер! — кричит Кора, уворачиваясь от склянки, летящей в её сторону. Сосуд разбивается о кучку камней, и те, покрываясь пузырями, плавятся. Всё, что нужно, это выйти на середину и выбросить в воздух чёрный алмаз, он упадёт в нужном месте. Женщина замахивается и разжимает пальцы, через мгновение триггер зависает над землёй, и тогда Регина шепчет: — То, что утеряно, желаю обрести. Камень начинает светиться. Шею жжёт, ожерелья удавкой затягиваются сильнее, Регина проводит пальцами по сжавшимся кольцам, чувствуя лёгкое покалывание. Всё вокруг замирает, кроме Эммы Бланшар, отчаянно вдруг устремившейся вперёд. Остальные следуют за ней, Дэвид поддерживает Ингрид, ухватившуюся за бок, Мэри-Маргарет пытается ухватить дочь за руку, когда Эмму отбрасывает волной энергии. Кора спешит к дочери, заходя ей за спину, Зелена становится поодаль, и за ней Эмме чудится силуэт Голда, быстро исчезающий за домом. Девушка поднимается, видя, что энергетическая сфера, образовавшаяся вокруг триггера, становится больше, плотнее, она чувствует силу, исходящую от камня, и ту, что идет из-под земли, которая нагревается под её ладонями. А затем столп света вырывается откуда-то из самых недр, проходит через сферу и устремляется к небу. — Сделай это, — торжествующе произносит Кора, беря Зелену под руку и немного отходя. — Давай, Регина, покончим с этим. Эмма чувствует, что не может подняться, будто окаменела. Она смотрит на Регину, и в этот момент ей кажется, что всё уже кончено: апокалипсис наступил, разорвался, разверзся адом, и только они двое застыли посреди взрыва, скрестив взгляды. Эмма качает головой: — Не надо, пожалуйста, не делай этого, — слова срываются тихим шёпотом с её губ, но Регина слышит её, потому что знает, как звучит Эмма. В этой схватке не было ничего необычного или нового, она такая же как и все другие до этого: немного крови, много магии, чужая жизнь на кончиках пальцев. И только Регина, намеревающаяся всё изменить, стоит неподвижно, глядя на Эмму, для которой больше ничто не имеет значения, потому что всё важное прямо перед ней искрится этой чёртовой решительностью всё разрушить. — До последнего вздоха, Эмма, — говорит ей Регина с самой страшной улыбкой. Так улыбаются, когда конец неизбежен, как и его осознание. Так улыбаются те, кто готов возвысить вражду над любовью, потому что только так можно уничтожить всё разом. Регина погружает руки в светящийся шар, и её тело резко выгибается дугой. Яркий свет струится по её телу, проникая в каждый нерв, наполняя каждую клеточку её существа. Она чувствует, как растворяется в этой губительной энергии, именно губительной, потому что она так велика, что едва подвластна хоть кому-то из них. Миллс пытается отодвинуться, но ничего не выходит, магия не отпускает, вливаясь в горло. Так не должно быть. Её запрокинутая голова тяжелеет с каждым мгновением, Регина слышит далёкие голоса, а затем приходит ясность, вдруг становится легко, будто бы этот свет вымыл из неё всё больное и испорченное, заживил каждую рану и сравнял все шрамы. И наряду с этим магия всё плотнее притягивает её к себе, Регина вязнет в ней как в болоте, воды которого совсем скоро сомкнутся над её головой, скрывая историю её жизни под слоем ила. Всполохи магии срываются во все стороны, воздух вибрирует и становится плотнее. Регина не сможет удержать это. А потом она видит, как Эмма бросается к ней, прорываясь сквозь волны света, игнорируя крики родных. Чёртова Эмма. Она тянет дрожащие руки к сфере, и тогда Регина кричит ей, подавляя вернувшуюся в сознание и тело боль. — Идиотка! Что ты делаешь?! Уходи, Эмма, уходи! — может, хотя бы сейчас им всем стоит отступить, потому что Регина не удержит, она, чёрт возьми, не справится с той силой, что бьёт ключом из-под земли. Пусть спасётся хоть кто-то, пожалуйста, хоть кто-нибудь. — Я не могу, — шепчет Эмма Бланшар, чувствуя парализующий эффект магии, заполняющей их тела. Она слишком сильная, чтобы хоть кто-то мог это вынести. И если это конец, то она хочет быть здесь. — Ты всё, что у меня есть. Энергия между ними жужжит и извивается, окрашиваясь в жёлтый цвет, Регина слышит каждое слово. Регина плачет. Затем всё становится кипенно-белым. Их отбрасывает друг от друга, сфера расходится волнами света, пространство наполняется гулким грохотом и звоном битого стекла. Ночь на несколько долгих мгновений вспыхивает дневным сиянием и снова угасает. Всё повторяется. Всё повторяется потому, что на роду у них написана вся эта трагедия, им оставалось только проживать то, что однажды уже случилось. _____________________________________________________________ Мэри-Маргарет с содроганием приходит в себя, в ушах стоит звон, который сливается с каким-то ужасным звуком. Если бы она только могла предположить, что такое бывает, то навсегда бы закрыла уши, в страхе хоть когда-нибудь услышать это снова. Она не сразу понимает, что это крик, чей-то пронзительный и нечеловеческий крик. Женщина приподнимается, силясь вспомнить, что произошло, и когда перед её глазами, наконец, немного проясняется, она видит Кору Миллс с разодранной щекой, измазанную собственной кровью. Женщина сидит на земле, удерживая в руках тело Регины, которое кажется каким-то жалким, неестественным, с запрокинутой головой, раскинутыми руками, которые Кора не пытается как-то прижаться к телу, удерживая дочь за бока и покачиваясь. Что-то в этой уродливой картине заставляет внутренности Мэри-Маргарет сжиматься. Это Кора кричит. Она вдруг смотрит на Мэри-Маргарет и продолжает кричать, но уже как-то иначе, это даже не похоже на крик, скорее на обычное звучание голоса, и это ещё страшнее. Мэри переводит взгляд на что-то плотное недалеко от того места, где сидит Кора, и к ней, наконец, возвращается сознание. Она вскакивает, игнорируя дикую боль в ноге и рёбрах. — Эмма! — она падает рядом с телом дочери, позади слыша голос мужа, который пытается привести в сознание Ингрид и который, видимо, тоже ошеломлён настолько, что не осознаёт, что волноваться нужно о другом, ведь Ингрид открывает глаза, а Эмма так и не отзывается. — Нет-нет-нет, Эмма, давай же, открой глаза, девочка, посмотри на меня, ну же. Она делает искусственное дыхание, гладит её щёки, целует лоб, трогает волосы, трясёт за плечи, что-то бесконечно шепчет. Потом зачем-то смотрит на Кору, которая замолчала и теперь с каким-то безумием в глазах следит за ними. Она смотрит на Эмму и ждёт, ждёт. Младшая Блашар открывает глаза. Сердце болезненно колотится, будто пытаясь наверстать время затишья, и девушка морщится от боли во всём теле. Да, её хорошенько приложило о землю, но неважно. Паника вспыхивает в груди моментально, и она отбрасывает руки матери, поворачиваясь в сторону Коры, позади которой поднимаются Генри и Зелена. Эмма не кричит, нет, она стискивает зубы и пытается подняться. Не выходит. Мэри-Маргарет не понимает, почему дочь вырывается, будто бы забыла всё на свете, и старается её удержать, а та не просит отпустить или что-то ещё, она только с завидным усилием продолжает вырываться и ей это удаётся. Эмма, не поднимаясь с колен, почти ползком бросается к единственно важному для неё. — Регина, — зовёт она. Голос хриплый и кажется чужим, во рту пересохло, но всё это так ничтожно. Эмма не обращает внимания на то, как Кора пытается заслонить собой Регину, как Зелена с криком бросается к матери, игнорируя приближающуюся Эмму, как Генри падает на колени позади своей разбитой семьи и плачет. — Регина, — и падает дождь, пронзает землю, стучит по полуразрушенным домам, омывает слом упавшего дерева, стекает слезами по яблочным бочкам. Бланшар, морщась от боли, опускается перед безжизненным телом женщины, трогает её руку, крепко сжимает пальцы. А потом смотрит Коре в глаза, и та больше не пытается мешать. К Регине магия была безжалостна, сосредоточившись на ней одной. Ожерелья распались на её коже и осыпались на землю, оставив на шее красные следы. Эмма заглядывает в бледное лицо Регины и гладит её по щеке, она знает, что нужно сделать. Знает. Губы у Регины холодные, и Эмма вздрагивает, прикасаясь к ним. Но через мгновение тепло разливается по всему телу. Она не открывает глаза, но знает, что снова всё светится, тёплый жёлтый свет, рождённый в её груди, становится больше, расходится повсюду. Приникает между приоткрытых губ Миллс и вливается в горло, заполняет грудную клетку, обволакивает каждый орган. И Эмма чувствует её, чувствует, как каждое повреждение исцеляется, будто она сама проникает вместе с исцеляющим светом. Его так много, такой сильный и тёплый, не в пример тому, что разбил их совсем недавно. Тело Эммы распирает, ей кажется, что оно становится таким объёмным, что всё, что есть в этом пространстве — она сама. А затем что-то раскалённое вспыхивает между ней и Региной, шипит на кончике языка и опускается между губ Миллс. Эмма чувствует головокружение и нарастающую слабость, но не может остановиться, ещё не всё, ещё не всё, Регина ещё не сжала её руку. Мэри-Маргарет что-то кричит, кажется, пытается оттащить её, но Эмма так крепко прижимается к Регине, что не боится того, что мать окажется сильнее, что все они восстанут против неё, нет, она ещё не закончила. Регина ещё не сжала её руку. — Эмма, хватит, ты убьёшь себя, — успевает она различить перед тем, как через тело будто бы пропускают разряд тока, и что-то отталкивает её от Регины, кажется, это Ингрид? Её подхватывает Мэри-Маргарет, чьи глаза преисполнены ужаса. Они все так близко, что ей становится страшно, что всё снова повторится. Но слабость оказывается сильнее, полностью завладев её телом и даже болью, которая отступает на второй план. Эмма теряет сознание. Регина сжимает её руку. Так они и сидят: Кора, с чьего сердца спали путы чар, продолжающая укачивать свою живую дочь; Зелена, прижимающаяся к спине матери с закрытыми глазами; Мэри-Маргарет, смотрящая прямо в глаза Коре Миллс и впервые видящая в них смирение; Ингрид, прижимающаяся к плечу Дэвида; Генри, который, кажется, стал ещё седее. И Эмма, уткнувшаяся лицом в плечо Регины, крепко сжимающей её руку. И никто из них не знает, что делать дальше. _________________________________________________________ Эмма просыпается от яркого света, заполонившего больничную палату. Тело ломит от боли, голова гудит, но она резко вскакивает на постели, привлекая к себе внимание семьи, которая тут же бросается к ней. — Ты очнулась, — зачем-то говорит Мэри-Маргарет, крепко обнимая дочь, — мы так волновались. — Где Регина? — спрашивает младшая Бланшар, всё же обнимая мать в ответ. — С ней всё в порядке, — тихо отвечает Ингрид, садясь рядом и гладя Эмму по плечу, — со всеми ними, — добавляет она. — Они в конце коридора, но я не думаю, что сейчас… — Нужно сказать им, — говорит Эмма, отстраняясь и оглядывая лица родных. Их ушибы и царапины уже обработаны, и сама она чувствует себя лучше, чем должна бы, наверняка они использовали магию. И всё же что-то не так, что-то внутри всё равно ощущается по-другому. Мэри и Дэвид переглядываются, и что-то в выражениях их лиц заставляет девушку скривиться. Ингрид рассказала им, она это понимает и теперь не может представить, как со всем этим они будут жить. Эмма опускает ноги, опираясь руками на край своей койки, отчего волосы ссыпаются вперёд, и она с ужасом осматривает их. — В тебе больше нет магии, — говорит ей Ингрид, — боюсь, что это необратимо. Ты всё отдала, чтобы вернуть Регину. Эмма рассматривает серебро волос и морщится, с сединой она разберётся позже, сейчас важно другое. Новость о том, что её магия утрачена, тоже не трогает её, или она просто ещё не осознаёт услышанного, она встаёт, игнорируя протесты матери и отца. Слабость с новой силой обрушивается на её тело, грозя придавить к полу, но Эмма с усилием хватается за капельницу с каким-то раствором и двигается к выходу. Странно вот так открыто проявлять беспокойство, как раньше было странно вообще беспокоиться о ком-то из семьи Миллс. Но Эмма помнит, каково смотреть на неё и знать, что она мертва, то, какой хрупкой она была, беззащитной, и больше не знает вида страшнее, чем утраченная жизнь того, за кого готов предавать. Родители следуют за ней, поддерживая и пытаясь всё-таки её остановить, но она упорно прорывается вперёд, всё ещё не обращая внимания на просьбы вернуться в палату. Ну, или хотя бы переодеться. Больничный запах претит Эмме, ей хочется вырваться отсюда скорее, но она знает, что Регина где-то там, в конце коридора, она чувствует её, как не чувствовала тогда, бросаясь к ней и Коре. Девушка судорожно втягивает воздух, смыкая губы плотнее. Смотрит на свои волосы. Если бы она могла — отдала бы больше, отдала бы всё, чтобы не пришлось терять Регине. Она не знает, что все они будут делать дальше, не знает, что будет с Миллс, когда они назовут имя виновника. Она не знает, что было с её родителями, когда его озвучила Ингрид. Но теперь впервые в жизни у них есть повод, чтобы на самом деле объединить усилия, забыть на время всё то, что они сделали друг другу. Да, Голд всю жизнь стравливал их, преследуя свои отвратительные цели, отнимал их друг у друга чужими руками, но ненавидели они сами. Всё, что случилось, было исполнено ними. Эмма раскрывает двери в чужую палату шире, тут же попадая под внимание всех Миллс, повернувшихся к ней. Зелена резко встаёт, но Кора берёт её за руку, усаживая обратно. Старшая женщина больше не смотрит на Эмму и не видит, как входят остальные, сегодня с неё достаточно вины и застаревшей боли, которую больше не сдерживает заклинание, вросшее в сердце и надолго лишившее его сострадания и любви. — Киллиан жив, — говорит девушка, глядя на Регину. Она ещё бледна, но выглядит куда лучше, чем Эмма, которая подавляет желание подойти ближе и дотронуться до неё, хотя бы просто почувствовать её под рукой. И прежде чем Зелена успевает что-то сказать, она добавляет, — Голд поменял сердца, а после наложил на меня чары ярости. После этого повисает тишина, мрачная и тяжёлая. Но Эмма снова становится тем, кто нарушает её. Она рассказывает всё, видя исказившееся лицо Коры, чувствующей сегодня иначе, острее — и это расплата, это цена за чудовищную магию, сотворённую над собственным сердцем. Слёзы, падающие из-под ресниц Регины, когда звучит имя её сына. И ей хочется кричать, потому что боль, испытываемая ею в этот момент, несравнима ни с чем, боль за них всех. Правда не изменит всего того, что они сотворили за эти годы, не вернёт тех, кого они потеряли, не сделает их друзьями и не заставит простить, но она направит их горе и ненависть в другое русло. Правда не изменит их, но сохранит им жизнь. Они выносят присутствие друг друга, они молчат, а после говорят и снова молчат, позволяя их прошлому выгорать на их коже. Они израненные, разбитые, забывшие, какова любовь на вкус, забывшие, что такое человечность, и теперь не подлежат восстановлению, но после прозвучавшей истины хотя бы не несут угрозы друг другу. Молчаливо признавая за другим право на новую жизнь. — Я помогу тебе вернуть сердце, — наконец, произносит Эмма, переводя взгляд на Зелену, потому что всё это время она смотрела на Регину, и та смотрела на неё в ответ, не боясь, что их молчаливый диалог обнаружат остальные. — Я знаю, что это не перемирие, потому что мир подразумевает под собой прощение, которого ни один из нас друг другу дать не может, и неважно, какими были обстоятельства, то, что мы забрали друг у друга никогда не уравнять ни одной из жертв. И после всего, что было, нам не оправиться от ненависти. — Ты хочешь сказать, что всё останется прежним? — Эмма впервые за это время слышит Зелену. — Да, за исключением того, что причинить друг другу вред мы уже не сможем. — Ты в это веришь? — спрашивает Регина. — Я это обещаю. — Что с твоими волосами? — снова подаёт голос младшая Миллс, будто это единственно важный вопрос и совершенно естественный. — У меня больше нет магии, — пожимает плечами Эмма. Кора поворачивается к ней, смотрит продолжительным взглядом, и Эмма видит в её глазах вспышку чего-то тёмного. Она знает, что та вспомнила ночь накануне и ощущение безжизненного тела в руках. Эмма не слышала, но Мэри-Маргарет сказала, как эта женщина кричала. Сказала, как самой хотелось кричать, когда Эмма бросилась к ним. — Почему? — спрашивает Миллс, и Эмма понимает, о чём. Почему, почему ты спасла её? Почему ты спасла их всех? Зачем отдавать Зелене жизнь, которую она не заслужила, зачем возвращать Регину, зачем так отчаянно пытаться всё прекратить. — Вы знаете, — Кора только кивает, а Эмма больше не может видеть в ней прежнюю Кору, эта слишком живая и сломленная. «Потому что моя любовь сильнее ненависти, потому что я знаю, каково её сердце». Теперь Эмма знает, что может подойти ближе, коснуться чужой руки. Забраться пальцами за край одеяла, находя тепло кожи. Регина поднимается, опуская ноги, смотрит на Эмму и тогда ей становится страшно. — Голд, — рычит женщина, и Эмма знает, что должна сделать. И чего не должна позволить сделать Регине. Несколько мгновений позже их всех разгоняет доктор, настаивая на том, что до вечера они все должны остаться в больнице и желательно в покое. Он вновь разделяет семьи, но едва ли теперь это сможет найти хоть какое-то отражение в сложившейся ситуации. Только не после молчаливого смирения, отчаянных взглядов и чужих обещаний. ________________________________________________________________ Под вечер всё ещё не уверенной в собственном самочувствии Эмме удаётся сбежать. Её гонит желание уберечь Регину от того, что она задумала, а Эмма знает, что это, она почувствовала и приняла решение. Голд хотел, чтобы она окропила руки кровью, разжигая в ней ярость. Но в этот раз ему не понадобится медальон. У порога своего дома она замирает, глядя на ту разруху, что здесь осталась, и идёт к тому месту, где всё случилось. Она видит триггер, расколовшийся и совершенно бесполезный, и думает о том, что же пошло не так. И осталась ли в этой земле ещё магия. Несколько долгих минут она бродит между домами, болезненно переживая события прошедшей ночи. А потом резко направляется домой, не обращая внимания на хруст стекла под ногами, кое-как справляется с холодной водой в душе и, наконец, переодевшись, идёт в лавку Голда. О, она точно знает, что он там. — Мисс Бланшар, — мрачно говорит он, встречая её презрительной усмешкой, — или всё же лучше мисс Свон? Вы живы. Таким она его видит впервые и точно знает, что это он настоящий. Злобный, серый и не скрывающий истинного лица, потому что не боится его, не презирает. Выглядит он, конечно, не очень здоровым, будто сам сражался там с ними. — Почему Вы не забрали энергию? — спрашивает Эмма, полагая, что ему больше нет смысла врать и изворачиваться. Они оба здесь и оба знают, что происходит на самом деле. — Нечего было забирать, Вы с мисс Миллс освободили всё, но не смогли удержать, — он обходит прилавок, приближается к Эмме, и в его глазах ей видится чистое безумие. — Я не успел. Всё это было зря, хотя, должен признать, очень весело. Эмма бьёт его со всей силой, на которую ещё способна, и удар приходится прямо в челюсть. Боль пронзает костяшки пальцев, отдаёт в ладонь, но ему хуже, ему больнее, это служит обезболивающим эффектом. Голд отшатывается, ударяясь спиной о край витрины, и прижимает руку к ушибленному месту, кажется, даже стонет. Свон ждёт, что он атакует её, но он медлит, и Эмма снова наносит ему удар, сильнее, больнее, яростнее. Он пытается увернуться, падает и хватает осколок, который не заметил в прошлый раз, так как тот упал под прилавок. Края стекла окрашиваются алым, но он не обращает внимания и размахивается. Эмме удаётся ухватить его за руки, и они борются, а она всё недоумевает, почему он не использует магию. Она чувствует, что силы на исходе, и вспоминает каждую потерю, что произошла по его вине. Она вспоминает, каково было смотреть на мёртвую Регину, когда чувство безысходности сдавливало рёбра до треска, как пустота раздавалась оглушающим звоном внутри. Эмма выпускает зверя, и тот выходит, оскалив зубы. Ей удаётся выбить стекло из рук мужчины, повалить его на пол и забраться сверху, чтобы ограничить его движения тяжестью собственного тела. Он слабый, такой слабый и жалкий, и жизнь его ничего не стоит, она возьмёт её, потому что теперь его время отдавать. — Ради чего всё это, Эмма, — слова даются ему с усилием, так как он всё ещё продолжает сопротивляться, но силы его оставляют, потому что он стар и болен, потому что он никогда не был сильным. — Ради женщины? — Да, он видел, он всё видел. Он знал, почему проиграл, и ненавидел её, возвышающуюся над ним, потому что её любовь сделала её сильной. Он проиграл, потому что никогда любви и не ведал. Он проиграл, потому что на пепелище ненависти её ростки взошли так отчаянно и гордо, что у него никогда не было бы шанса всё изменить. — Ты мне скажи, Голд, — шипит она ему в лицо, — ради чего ты всё это сотворил? Он смеётся. — Разве мы не похожи? — Нет, — кривится Эмма, чувствуя, как непрошенные слёзы жгут глаза, — ты уничтожил женщину только за то, что она выбрала не тебя, ты разрушил семью своего брата только потому, что это он был тем, кого она выбрала. Ты ничего не знаешь о любви. — И что ты будешь делать, Эмма? Убьёшь меня, правда убьёшь меня? Ты ведь не такая, — он снова улыбается, и Эмма видит кровь на его зубах. Нутро холодеет, будто вся пустота мира вторгается в её грудную клетку. — Я уже мёртв, чёртова болезнь забрала последнее. Я был рядом все эти годы, разве я не заслужил хотя бы покоя в последние дни? — Ты был рядом с каждой бедой, что происходила в наших семьях, — злость заполняет её. Да, она готова, она сделает это, чтобы Регине больше никогда не пришлось держать в руках чужую жизнь и обрывать её нити. Регина слишком сломлена, чтобы пережить то, что она задумала, поэтому Эмма сделает всё сама. Она хочет это сделать. — Ты не заслужил покоя. Она хватает выбитый осколок и замахивается, когда дверь магазина резко распахивается, ударяясь о стену. Регина бросается к ней мгновенно, будто расстояние между ними ничего не стоит. — Эмма! Нет! Она замирает совсем рядом, смотрит так пронзительно, что сердце, дрогнув, сжимается. — Не нужно этого делать, ты не такая, — Регина качает головой, подбираясь ещё ближе и опускаясь рядом с ними. Она протягивает руку в надежде, что Эмма вложит стекло в её ладонь, — Позволь мне? — Нет, — взгляд Эммы становится таким же умоляющим, она просто не может разжать пальцы. Но, когда Регина обхватывает её пальцы своими, тело Голда под ней вдруг обмякает, они поражённо оборачиваются к дверям, в которых стоит Кора Миллс, а потом переводят взгляд на мужчину с неестественно откинутой головой. — Ни одной из вас не нужно, — она ещё какое-то время смотрит на него, и Эмма клянётся, что не видела взгляда болезненнее, чем тот, что обращает Кора к Голду. — Уходите. _______________________________________________________________ Проходит множество дней, зима вступает в полную силу, сгоняя осень с трона, присыпает её листья снегом, втаптывает осеннюю память в землю, щедро приправляя новой порцией снега. Небо отравлено бледностью, а деревья склоняют серебряные ветки к земле, надламывая самые молодые и тонкие веточки. Зима пеленает крыши. Особняки семей уже не выглядят разрушенными, благодаря магии. Слух о финале битвы разнёсся по городу стремительно, как и о смерти Голда. Мощный выброс магии в ту ночь ощутили все жители, так что было бесполезно скрывать случившееся. Обстоятельства гибели бывшего мэра были туманны, но усилиями Коры, всё же получившей желаемую должность, расследованием никто не занимался. Семьи постепенно возвращали привычный ритм жизни, с одним исключением — они больше не пытались убить друг друга. Эмма не видела Регину с событий, произошедших в лавке Голда, но несколько раз встречала Зелену и Киллиана, не решаясь к ним подойти. Да и незачем было этого делать. В её семье никто не заговаривал о том, что случилось. Мэри-Маргарет больше не сказала Эмме ни слова о её связи с Региной, предпочитая делать вид, что ничего не было. То есть была ещё более собой, чем обычно. ______________________________________________________ Когда в городе появляются первые украшения, Эмма звонит Регине и просит о встрече, на которую та соглашается. Вечерний парк кажется почти пустым, но они всё равно выбирают скамейку, что находится поодаль в тени огромного дерева. Сидеть на ней немного холодно, но Эмма не обращает на это внимания, она так ничего и не сделала со своими волосами. Регина задерживается, но когда появляется, на Свон накатывает то чувство, когда ей приходилось ждать женщину ещё в то время, когда о любви не шло речи. Когда они только и делали, что гасили друг о друга свою ярость, оставляя болезненные следы. Регина садится рядом и первое время не смотрит на неё, в то время как Эмма отчаянно нуждается в её взгляде. Она рассматривает профиль Миллс, глядящей куда-то вдаль, её прямую спину, тёплый шарф, думая о том, что если забраться под него руками, то их непременно обожжёт теплом. Регина выглядит мягче, чем её помнит Эмма, и от этого в груди становится так тесно, что ей приходится прижать к сердцу руки, будто это может унять вспыхнувшую боль. — Я уезжаю, — тихо произносит девушка, и теперь Регина поворачивается к ней, смотрит прямо в глаза. И на дне янтарного моря плещутся тёмные волны, а затем выцветают. Миллс выгибает бровь, долго смотрит и протягивает руку к лицу Эммы, чтобы коснуться её щеки. Кожа под пальцами моментально вспыхивает, и Свон зачем-то борется с желанием прижать чужую ладонь крепче, но вместо этого она позволяет сплести их взгляды. — Что ж, — Эмма отвыкла от её голоса, потому что помнить его и слышать — разные вещи, — надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь, — это печаль сочится из каждого слова, капает на кожу, просачивается под язык. Возникшее смирение на лице женщины ранит сильнее, чем можно было бы предположить, будто ничего не изменилось, они всё ещё запечатаны перевёрнутой восьмёркой, а впереди только мрачные тени фатальности, обещающей прорасти в них ещё глубже. Эмма придвигается ближе и заглядывает Миллс в глаза, вдыхает полной грудью. Хотя это и кажется невозможным, но запах, заполняющий её в тот же момент, позволяет ей дышать свободно, позволяет ей закрыть глаза и немного забыться среди цитрусовых нот, базиликовых шалей, укутывающих что-то сладковатое и тяжёлое, что-то, готовое взорваться пряностями на кончике языка. И Эмме больно дышать ею, но она не знает ничего лучше. А чужое дыхание касается замёрзшей кожи, и по телу проносится дрожь. Эмме больно, ничего необычного. Так зима звучит в них. И Регина вдруг касается её уха, трогает золото кончиками пальцев. — Я подарила тебе их, потому что не могла сделать ничего другого, — в её голосе звучит память, тяжёлая и острая. Эмма чуть склоняет голову набок, и ребро ладони женщины прижимается к её шее. — Когда ты пришла в наш дом, чтобы сразиться с Корой, такая маленькая и такая отважная, я подумала, что однажды ты и правда могла бы это сделать. Могла бы изменить нас всех. И защитила тебя, но ты посмотрела на меня так, будто я лучшее, что с тобой случалось, и уже тогда я знала, что ты обречена быть сломленной. Как мы все. А потом у тебя появился шрам на теле, в душе, и я уже не могла тебя защитить и не хотела. Только сделать что-то, чтобы самой знать, что я разделила это с тобой. Эмма не замечает слёз, струящихся по щекам, не открывает глаз. Только слушает дрожь, поразившую её тело, и как падает снег. Да, сегодня она слышит и его. — Я всегда смотрела на тебя иначе, — шепчет Свон, и сегодня в ней нет ничего от Бланшар, — хоть и отчаянно противилась этому, потому что ненавидеть тебя всегда было легче, — она накрывает руку Регины у своего уха. — И никогда не могла их снять, словно они единственное, что когда-либо было моим, даже когда узнала, что они от тебя. Этот город — болото нашего прошлого, которое затянет нас обратно, поэтому я не хочу быть здесь, я не хочу отдать этой земле ещё хоть что-то. Боль вспыхивает, пульсирует внутри, и тогда девушка делает то, что, по её мнению, должно помочь. Наклоняется к Регине и прижимается к её губам. Сначала это только прикосновение, осторожное и отчаянное, да, отчаяния в них больше всего. Но Регина отвечает ей, позволяя коснуться своего языка, разбить чужой вкус о нёбо, смешать зиму между губ и вспомнить, какими они могут быть. Какими они были в последний раз. Да, Эмма хочет уехать, потому что не может в этом городе дышать. Она устала от него и каждого, кто, глядя на неё, знает, что она такое. Она устала бояться и ждать, когда их хрупкое перемирие оборвётся одним неосторожным движением, устала помнить, каково это. И если снова начнётся борьба, она не хочет этого видеть, этот город — её могила, и если она не выберется, то останется мёртвой до конца. Она отстраняется и снова смотрит на Регину. Женщину, которой никогда не должна была касаться. Женщину, которую ей никогда не простить, но любовь к которой сильнее нужды в прощении. Сломленную и повреждённую, всё ещё жестокую и вероломную. Женщину, которая умеет любить. — Я хочу, чтобы ты поехала со мной, — шепчет Эмма, следя за сменой эмоции на лице Регины. Она должна забрать её с собой, потому что теперь жить без неё невыносимо, Эмма знает это, она помнит те несколько кратких мгновений, когда Регины не существовало. И это было худшим, что с ней случалось и что могло бы случиться с каждым из них, если бы ей не удалось вернуть эту Миллс. Регина вскидывает голову, и взгляд её становится серьёзным: — Когда мы уезжаем? — спрашивает она, и Эмма улыбается так широко и искренне впервые в своей жизни, потому теперь у них есть шанс на ту жизнь, которую они, вероятно, не заслуживали или же, напротив, заслужили больше других. Потому они пересекут границу города, они оставят позади ненависть и боль. Но с ними останется память, потому что без памяти не существует любви. И она останется с ними до конца. До последнего вздоха.