До последнего вздоха

Эмма несколько минут следит за тем, как одевается Регина, и почти умоляет в мыслях, чтобы она не вспомнила о легком воздушном шарфе, лежащем на тумбочке. Та боится на него смотреть, чтобы не привлекать внимание Миллс, которая, кажется, находится в какой-то прострации и совершает свои почти механические движения. Свон чуть ли не боится, что Регина вспомнит о своей вещи и заберёт её, оставив Эмму ни с чем. Пусть они обе к этому привыкли, девушка отчаянно желает оставить эту тонкую, пропитанную запахом Регины, ткань для себя, а попросить ей не хватит сил и смелости. У Эммы щемит в груди от этой молчаливой обстановки. Регина пытается не смотреть на неё, и полумрак скользит по её чёрным волосам и прямой спине. Она всё же поворачивает голову, и Эмма может видеть её профиль. У Миллс закрыты глаза — не видеть её обнаженной, не видеть её обнаженной. Регина, наконец, разрывает тишину, бросая Эмме тяжёлое: — Выходи не раньше, чем через час, — это всё, что она может сказать на прощание. Это всё, что она говорит всегда. Слишком больно, чтобы дышать. Слишком горячо внутри, колко. Эмма не знает, как с этим справляться, как выдерживать пепелище в груди, оставленное Региной. Она чувствует себя уродливой и больной. Бесконечно уставшей и отчаявшейся до такой степени, что порой она готова просто выходить следом за Региной и идти, идти до тех пор, пока не окажется у её порога, обнажённая и обезумевшая. Свон опускает ноги на пол, садясь на постели. Упирается руками в матрас и осторожно переводит взгляд на шарф Регины, будто от резких движений он может исчезнуть. Эмма тянет руку, и пальцы сходятся на воздушной материи, притягивая её к груди, туда, где сердце. Луна заглядывает в окно, освещая силуэт обнажённой женщины, прижимающей к себе чужую вещь. ________________________________________________________ Киллиан склоняется над ней, проводит рукой по обнажённой спине, прослеживая взглядом невидимую линию, что оставляют его пальцы. Кожа под ними тёплая и бархатистая, касаться её, будто трогать небо, незамутнённое облаками, такое чистое и сияющее, что на него больно смотреть. Касаться её — невыносимо. Зелена вздыхает и переворачивается на спину, встречаясь взглядом с мужчиной. Он не улыбается, а она почему-то ждёт именно этого или, может, ей просто необходимо видеть его взгляд. Джонс смотрит на неё так, будто боится потерять, каждое мгновение боится, что она просочится сквозь пальцы и растает, обратившись в дымку. Киллиан не верит тому, что она существует на самом деле, словно кто-то шутит над его разумом, заставляя думать, будто такая любовь действительно возможна. Будто она действительно принадлежит ему. На самом же деле Зелена из тех женщин, что снятся годами, но не сбываются, оставляя поутру призрачный запах цветочных духов и горечи. А ещё терпкой сладости, раздавленной языком. Ему хочется увезти её отсюда, чтобы перестать считать мгновения, что им остались. И вкус опасности обволакивает язык каждый раз, когда он её целует, потому что она самое дорогое, что может быть в его жизни, отчаянная и преданная, вытканная из нитей боли и чего-то золотистого: то ли солнца, то ли лавы. — Давай уедем? — спрашивает он, запуская пальцы в волосы, рассыпавшиеся по подушке, перебирает их. Избегает смотреть ей в глаза, потому что знает ответ. — Нет, — птица, влюблённая в свою клетку, и крылья её столько раз сломлены, что она давно забыла сам принцип полёта. Зелена улыбается ему и повторяет, — нет. — Это из-за сестры? — он не может понять этой болезненной связи, не может разъединить их, слишком тугой узел посреди их судеб — не развязать, не разбить, не разрезать. Женщина молчит, закрывает глаза, а Киллиан больше ни о чём не спрашивает, только целует её, повторяясь губами на каждом участке кожи. Целует ладони, прижимая их к лицу, и отчего-то сердце в груди заходится в сумасшедшем ритме, будто прямо сейчас разворачивается самая жестокая битва. И он не знает, с кем предстоит бороться, только то, что за неё. За неё, до самого конца и щемящего отчаяния. Он готов погибнуть с ней, если спасти не суждено. ______________________________________________ Сторибрук замирает в ожидании чего-то большого и страшного, потому что ни один житель города не способен поверить в то затишье, что образовалось между семьями. Совместные мероприятия, где не происходит ни одного столкновения. Вежливые улыбки, сдержанный тон бесед. Всё это слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. И город ждёт. В доме Бланшар царит тишина, будто сон окутал каждый угол и каждого члена семьи морфеевой паутиной, но Эмма бродит по дому, подобно призраку. Тонкая и кружевная, она, словно тень, скользит по коридорам и комнатам и отчего-то постоянно мёрзнет. Она не смотрит в зеркала, предпочитая не видеть безликую женщину в отражении с почти фарфоровой кожей — тронь — разойдётся трещинами. Гнетущая тишина кажется ей чем-то противоестественным, удушливым, такая тишина наступает перед грозами, думается Эмме. Так она чувствует. В доме нет прислуги: мать зачем-то распустила всех, ссылаясь на то, что странное затишье слишком уж длительно, и стоит избежать лишних жертв. Всё это время в доме происходят какие-то действия, в которых Эмма не участвует, будто это её не касается. Магические книги, ритуалы — всё это не волнует её, хотя должно. Она знает, что должно, но ничего не может сделать. Перепады настроений выматывают, и она устаёт настолько сильно, что порой не выходит из комнаты, предпочитая оставаться в постели в попытках забыться сном. Ей кажется странным всё происходящее и главным образом она сама, потому что больше не может ощущать себя прежней. Что-то изменилось так неумолимо, что теперь Эмме не понять, откуда вести отсчёт. Она только знает, что это всё Регина. Регина, которая ненавидит её так сильно, что каждый раз возвращается в номер с перевёрнутой восьмёркой. Место, где они становятся бесконечными. Они так отчаянно стараются вырвать друг друга из контекста своих семей, стереть любые упоминания о том родстве, что разделяет их. И не могут простить себе сложившуюся ситуацию, потому что выхода из неё нет, и ни одной из них не хватит сил, чтобы разорвать эту связь. Потому остаётся только томиться в ненависти и боли, чувствуя вес давящей фатальности, ведь на самом деле исход только один. И Эмма откладывает мысли о моменте, когда придётся встать по разные стороны с одним намерением: либо спасти свои жизни, либо позволить погибнуть своей семье. Она чувствует возрастающую жестокость внутри, будто это истинное обличье её самой. И Эмме становится страшно от желания пересечь черту и поддаться собственной ярости, осознать и принять свою ожесточённость, взращённую годами и рвущуюся наружу сейчас, когда так много противоречивых чувств одолевают её разум. Эмма не думала, что когда-нибудь сумеет полюбить, но это так. Это случилось самым вероломным образом посреди застарелой кровавой вражды, там, где речи не могло идти о любви, она с ней случилась, и теперь Свон не знает, как справляться с собой, когда прошлое тускнеет на заднем фоне, и остаётся лишь безумный поток чувств, разбивающих её изнутри. Она едва вздрагивает от ощущения прохладной руки на своём плече, оборачивается, встречаясь со встревоженным и уставшим взглядом матери, которая подошла так незаметно и стала свидетелем её опустошающей и отрешённой тишины. Эмма, совершенно забывшая об осторожности, вспыхивает мгновенно от мысли, что мать обратит внимание на её сжатые ладони и ткань, холодящую пальцы. Сердце вдруг ускоряет темп, разгоняя кровь с такой силой, что на мгновение у Эммы перехватывает дыхание, но она сосредотачивается на лице Мэри-Маргарет, которая всё ещё держит руку на её плече. — Мы кое-что нашли, — начинает она тихо. Взгляд женщины почему-то теплеет, и она свободной рукой поправляет светлую прядь, заводя её за ухо. Проводит пальцами по всей длине, опуская волосы за плечи дочери. Мэри-Маргарет давно остыла после той стычки в больнице, потому что прекрасно понимает, что разногласия в семье это последнее, что им нужно. К тому же она заметила, как измученно выглядит Эмма, и сколько тоски таится на дне её глаз. Молчание Эммы всегда казалось старшей Бланшар болезненным, потому что дочь скрывала от неё чувства, она скрывала их ото всех, предпочитая держать всё в себе, будто боясь, что кто-то может навредить ей таким образом. Навредить ей, узнав. — Ингрид удалось расшифровать тот текст? — Эмма думает, что ей всё равно, но чем ближе они к успеху, тем сильнее страх сковывает её, приближает к тому дню, который должен будет всё решить. Мэри-Маргарет кивает, добавляя: — Не до конца, но и этого сейчас достаточно, — она вздыхает, — мы на верном пути. Эмма? — дочь вскидывает подбородок, выражая таким образом своё внимание, — что тебя тревожит? — Помимо того, что мы готовимся перебить соседей? — она усмехается, поражаясь внезапно нахлынувшему чувству веселья. Горького веселья. Мэри-Маргарет чуть крепче сжимает плечо дочери, напрягаясь. Женщина готова вспыхнуть, но успевает взять эмоции под контроль, чтобы сдержанно улыбнуться и ответить: — Если хотим выжить, мы должны это сделать. Мы все всегда знали, что однажды придёт день решающей битвы, — её голос звучит так уверено, будто она всю жизнь готовилась к этому моменту и заучивала речь. — Осталось только смириться, Эмма, с тем, что победителей не может быть двое и наши жизни должны быть у тебя в приоритете, — она опускает ладонь вдоль по руке дочери. Эмме кажется, будто она видит, что перед тем, как всё рухнет, время замедляется. А после обрушивается с такой скоростью, что она не успевает отдёрнуть руки, когда рука матери замирает на лёгкой ткани, которую девушка сжимала всё это время. Мэри-Маргарет несколько долгих секунд смотрит в глаза дочери, а потом опускает взгляд на их руки. Эмма вдруг разжимает пальцы, роняя на пол чёрный шарф. Серебристая буква «R» играет тонкими бликами на завернувшемся уголке ткани. Эмма различает непонимание в зелёных глазах матери, возвратившаяся тишина ещё свирепее предыдущей, и они обе делят её. Младшая Бланшар чувствует тесноту в груди, ведь то, чем она дорожит, обнаружено той, кому она никогда бы не посмела сказать, почему эта вещь так важна. Мэри-Маргарет последняя, кому она позволила бы касаться своих чувств к Регине. — Откуда у тебя её шарф? — она ничего не понимает, тревожное и противное ощущение засело внутри и толкает её задавать вопросы, суть которых она и сама не осознаёт. — Забрала как трофей, — сухо отвечает Эмма перед тем, как наклониться и поднять шарф, боясь, что мать заметит, как бережно она это делает, будто нет ничего ценнее этого клочка ткани, пропитанного чужими духами. Она собирается уходить, когда слышит почти презрительное: — Мне это не нравится. Она лишь пожимает плечами, чувствуя желание сделать Мэри-Маргарет что-нибудь злое. Жестокое. Потому что Эмма Бланшар — достойная дочь своих родителей. _________________________________________ Комнату заливает свет такой насыщенный, что он выглядит жёлтым. Это раздражает. Как и всё вокруг: чашки, наполненные остывшим чаем, книги, раскрытые на бесполезных страницах, шуршание пожелтевших листов, треск огня в камине, задумчивый взгляд Ингрид, отстранённый — отца и какой-то, словно недоверчивый, Мэри-Маргарет. Эмма признаёт, что её отношения с семьёй разрушены, особенно с матерью, которая после пробуждения походит на кого-то совершенно чужого. Может, это последствия проклятья, ведь с тех пор Мэри ни разу не упомянула о том, что с ней происходило там, за гранью. Что, если мучения, о которых она однажды заикнулась при муже и дочери, изменили её? В какой-то момент Эмме становится безумно жаль эту женщину, их всех. Измученные, истощённые годами борьбы за власть, за жизнь, они такие жалкие, что Эмма в очередной раз думает, что не может их любить. Но ведь любит. На самом деле любит. И это отвратительно, держать внутри себя такие мысли, как она дошла до этого? Конечно, она знает. Она пересаживается ближе к Ингрид, которая лишь бросает на неё короткий взгляд и чуть сильнее стягивает плед, чтобы прикрыть ноги Эмме. Сегодня почему-то очень холодно. Особенно на полу. Пахнет застарелой древесиной, покрытой лаком, ромашковым чаем и совсем немного дымом. Эмма всё ещё не может сосредоточиться на происходящем, только ещё сильнее придвигается к тётке, поддевая озябшими пальцами мягкий край пледа. Глубоко вдыхает, наполняя лёгкие запахом комнаты и едва уловимого живого аромата Ингрид. Становится тепло в груди. Кажется, что ничего не изменилось, и Эмма решает побыть в тени этого самообмана, понимая, что сполна расплатится за этот момент перед собой. — Откуда семьи-основатели прибыли — неизвестно, — голос Ингрид звучит успокаивающе. Женщина неосознанно загибает края пожелтевших страниц, и это выглядит непривычно, потому что обычно она очень трепетно относится к старым фолиантам, призывая и других к бережливости. Но сейчас она слишком глубоко погружена в историю и выглядит очень сосредоточенно, почти болезненно. — Но здесь упоминается, что кланов было больше, и вероятнее всего, они бежали с мест прошлого поселения из-за чего-то ужасного. Автор рукописи указывает на то, что огромное количество магических познаний было утрачено, — она устало трёт переносицу, чуть сбивая очки, и Эмма ощущает, как чужая усталость подбирается и к ней. Это немного раздражает — то, как обострилась её чувствительность в отношении других людей. Ей почему-то совсем не хочется знать собственную историю. Корни, которые столько лет гниют под этим домом. Она ненавидит гобелен, где расцвела их родословная, и презирает книгу, лежащую на коленях тётки. Ей не хочется прикасаться к этим выцветшим страницам, хранящим запах древности. Кажется, будто каждый лист злосчастного фолианта прямо сейчас разрастается тонкими стеблями по полу, пронзает его, обвивает каждый предмет и каждого присутствующего. Она видит их на своей коже, острые и жалящие, они проникают в неё, выкачивая жизнь, чтобы насытить своё прошлое новым именем. Эмма резко вздрагивает. — Прости, — говорит она Ингрид, затем вяло улыбается отцу и совсем не смотрит на мать. — Продолжай, пожалуйста. — Суть в том, что кланы, выстроив первые дома и вспахав землю, образовали альянсы, чтобы сохранить стихии внутри семей и объединить магию, — Ингрид переворачивает страницу, хотя вовсе им не следует, и Эмма видит рисунок, на котором изображены ожерелья и камень, который до сих пор остаётся у Миллс, она ощутимо напрягается, понимая, что это не очень хорошо. — Хочешь сказать, что они заключили браки? — переспрашивает Дэвид. — Именно, — кивает женщина, — представители огня и воздуха стали первой семьёй, образованной на этой земле, после них, соответственно, водные и земные. В книге сказано, что при заключении союзов было высвобождено огромное количество магии, которую старейшины собрали в заклинания. Они, к слову, здесь, — Ингрид постучала указательным пальцем по корешку книги. — Со временем в поселении появлялись чужаки, которым давали приют и обучали некоторым заклинаниям, помогающим в земледелии, например. Боевая магия хранилась от чужих в тайне. Первый ребёнок в семье воды и земли был рождён провидцем, но не имел способности ни к воде, ни к земле. И это, в общем-то, указывает на то, что нашими предками были носители водной и земной магии, потому что, насколько я знаю, у Миллс не было в роду никого, кто мог бы прорицать. — Как это возможно? — спрашивает Эмма, пытаясь понять, каким образом была рождена подобная магия. — Думаю, дело в той магии, что была утеряна ими до того, как семьи перебрались на новое место. Объяснений здесь не даётся, автор указывает лишь на то, что это большая редкость. Ещё, как я понимаю, что им в будущем пришлось защищаться, здесь не хватает кусков текста, некоторые страницы повреждены, но после говорится о ритуале пяти элементов. Мне удалось выяснить, что наши дома, стоящие на месте прежних строений, расположены в точке между важными составляющими магии. То есть если рассчитать расстояние на карте, то можно получить пятиконечную звезду, в центре которой находятся наши дома. Соответственно, здесь самое большое скопление чистой энергии, магии, до которой если добраться… всё это время наши магические бои питали эту землю, так что можно сказать, мы живём на огромном кратере почти безграничной силы. Подобный источник энергии был создан для того, чтобы спастись от нападений врагов. Со временем семьи разрастались, и магия… получалась, своего рода, скрещенной. Также есть отсылки к тому, что в последующем были кланы, несущие гены всех четырёх семей. Я только не могу понять, почему на сегодняшний день у нас так мало доступа к магии нашего рода. И почему всё это было спрятано? Эмма всё же касается раскрытой книги как раз на той части, где вырвано несколько страниц. Она чувствует потребность держать её в руках сейчас, несмотря на всю свою неприязнь. Машинально листает вперёд, останавливаясь почти у самого конца. Затем она передаёт фолиант обратно. Не зная, почему чувствует себя так странно. Но в ней раскрывается полная уверенность в правильности её действий. Ингрид ни о чём не спрашивает, только кивает и кладёт ладони поверх страниц. Сейчас ей не нужны заклинания. Она начинает дышать чаще, лицо становится бледным, но она не открывает глаза, удерживая руки на жёлтых листах. — Они враждовали. У Эммы замирает сердце. Становится трудно дышать, а лицо будто бы заволокло чем-то горячим и вязким. — Ты это увидела? — спрашивает Мэри-Маргарет. — Да, если сказать точнее, это был единственный бой, из выживших — только дети. Я видела, как они впоследствии запирают магию. И теперь я думаю, что до нас наши силы дошли в таком минимальном размере, потому что их браки были с обычными людьми. Они отстроили город заново. — А мы всего лишь повторяем историю, — Эмма смеётся, а после резко умолкает. Повисшую тишину разбивает телефонный звонок. _________________________________________________ Кора не знает, о чём говорить с дочерью, которая в последнее время выглядит иначе, в ней что-то неумолимо поменялось, и это тревожит женщину, как если бы за её спиной голоса нашёптывали что-то ужасное и обвинительное. Они молчат, поражаясь тому, что оказались здесь вдвоём. Обе отвыкшие быть матерью и дочерью, если вообще когда-либо ими были. Регина точно знает, что любит её, хоть и не всегда это чувствует, но факт их родства делает наличие любви безусловным, хотя Кора, думается ей, могла бы это оспорить. Регина чувствует тяжесть, ощущает каждую песчинку пыли в старом кабинете матери, и в один момент их становится так много, что они обращаются камнями, навалившимися на беззащитные тела. Хочется закричать или что-нибудь разбить. Но вместо этого младшая Миллс протягивает руку к бокалу с вином, проводит языком по краю, ощущая вкус рубиновой жидкости, омывающей стекло с каждым глотком. А после осушает бокал. Внутри неё беспрестанно кровоточит то, в наличии чего сомневались многие горожане, включая её саму. Но ей больно, а значит, её душа на месте. Искорёженная и разодранная, будто всю жизнь была отдана диким и голодным псам, которые никак не могли утолить свой голод. Иногда ей кажется, что если бы Кора однажды пробила её грудную клетку, чтобы достать сердце, то изрезала бы руки о битое стекло. А потом бы в своё удовольствие кровоточащими пальцами доставала бы по осколку. Женщина усмехается, привлекая внимание матери. Но они обе продолжают молчать. И Регина думает об Эмме, потому что хочет её прямо сейчас, когда вихри боли бушуют внутри, когда ей нужно потушить горящее нутро о чужую хрупкость. Она сломала бы её столько раз, сколько бы сломалась вместе с ней. Потому что это то, чем они занимаются. Это давно уже даже не секс. Они уничтожают друг друга, прикасаясь. Опустошают свои сердца, сталкиваясь бёдрами и сцепляя дыхание. Они причиняют друг другу новую боль, чтобы помнить то, что делают друг с другом сами. Отметины на белой коже, заживающие до новой встречи, голоса, сорванные не то от стонов, не то от рыданий, переплетённые пальцы, сжатые до боли, — всё это остаётся на ней, даже когда тьма поглощает окружающий мир, скрывая тайны и болезненные связи. Регина думает об Эмме Свон, потому что отделять её от семьи Бланшар — правильно. Потому что считать её своей — значит пытаться беречь. Потому что Эмма — вырезанная сердцевина отравленного яблока. Так легче встречать её отчаяние и нежность, от которой остаются швы, живые и яркие, потому что рваные края ран, нанесённых любовью Эммы, не срастаются. Регина ненавидит Эмму, осмелившуюся полюбить их грязный союз. Регина ненавидит Эмму за то, что она с ними сделала. И это слово уродливыми завитками опускается повсюду, клеймит их. Делает их невозможными и опасными. Это чувство сжимает и Регину. — Ты никогда не говорила, как всё началось. Кора снова смотрит на дочь, склонив голову, и собирается перевести тему или сказать что-нибудь грубое, чтобы Регина, разозлившись, не стала тревожить старое, и без того живое. Но слова срываются сами, будто освобождённые из плена с раскалёнными решётками. — Ева, — о, сколько раз она шептала проклятья этому имени, сжимая кулаки в бессильной злобе, потому что эта женщина давно мертва. Мертва от её рук, но этого недостаточно. Никогда не было. — Я любила отца Мэри-Маргарет, — Кора игнорирует вскинутые в удивлении брови, продолжая с той же лёгкостью, окружённой болью и ненавистью, не понимая, почему именно сейчас слова так легко ложатся на язык. — Как и она, но Леопольд влюбился в меня, и мы должны были пожениться, — женщина замолкает на мгновение, чтобы не закрыть глаза, потому что она не станет поддаваться возникшему образу перед глазами, она не станет прятать от неё взгляд. — Ева знала, что я беременна и заплатила одному торговцу, приехавшему с ярмаркой в город, чтобы тот оболгал меня перед Леопольдом. Он им поверил. И в день нашей свадьбы у алтаря стояла другая женщина. Меня пригласили, чтобы унизить, удерживая насильно в его доме. Когда он сказал «да», меня вышвырнули из замка. И я неудачно упала. Ребёнок, которого я носила, погиб. Кора рассказывает это с сухостью, от которой у Регины жжёт в горле. Боль вскипает с новой силой, и она чувствует взгляд матери, пытающейся скрыть, как её сломали в тот день, сделав женщиной, у которой нет сердца. — Я убила Еву на глазах у Леопольда. Он сильно ранил меня, когда я попыталась подобраться к их дочери, кричащей так истошно, что стекло звенело. — Женщина усмехается, но в этом Регине чудится какое-то больное злорадство. — Его мне удалось забрать через много лет позже. Тогда я уже встретила твоего отца, и родилась Зелена. — И не только его, — Регина не должна быть жестокой сейчас, не хочет. Но иначе не выходит. — Он был влюблён, а я слишком безразлична к тому, что со мной происходит. Я хотела только мести, а после забыться. Или наоборот, я уже не помню, — она смеётся, отпивая из своего бокала, и кажется в этот момент очень молодой. — Иди сюда. Регина садится рядом, и мать впервые ласкова с ней. Только сейчас, когда накрывает руку дочери своей ладонью, позволяя им обеим забыть о том, что на сердце Коры много лет заклятье, от которого не избавиться и не повторить. Потому что иначе Регина опутала чарами своё сердце, уберегая его от Эммы Свон. Женщина впервые за долгие годы тянется к матери, опускаясь на её колени. Кора впервые чувствует что-то, отдалённо напоминающее любовь к дочери. Голд, стоящий всё это время за дверью, прислушивается сильнее, когда чья-то тень вырастает рядом с ним, прижимаясь к двери. — Кажется, они больше не говорят, — замечает девушка, отталкиваясь от двери. Мужчина недоуменно смотрит на юную особу, нарушившую его покой. Она тихонько смеётся, а потом протягивает к нему свою тонкую руку: — Вы меня не узнаёте? Я — Белль, племянница Коры. Он принимает её руку, задерживая рукопожатие дольше положенного, потому что слишком поражён её лёгкостью, её свежестью и чистотой. В этот момент он забывает, что был тем, кто подкупил торговца и убедил Еву рассказать о мнимой неверности Коры, которую любил так сильно, что выбрал уничтожить её, нежели позволить ей быть счастливой не с ним. ______________________________________________________ Они разговаривают очень долго, словно друзья или бывшие любовники, которые не виделись много лет. Только она молода и годится ему в дочери, и он не может поверить, что так очарован, потому что это последнее, чего он ждал. Голд чувствует лёгкое раздражение из-за того, что позволил девчонке отвлечь его, но прощает себя, как делал всегда. Это даётся ему легко. Кора презрительно усмехается, заходя в комнату, и смотрит на мужчину, замечая его поведение. Знать бы, как давно она находится рядом. Он напрягается, но женщина игнорирует это, как и его собеседница. Она прощается, объясняя свой уход тем, что нужно распаковать вещи, легко касается руки Коры и уходит. — Что тебя привело? — она не хочет любезничать с ним, предлагать ему чай или что-нибудь ещё. Голд ни о чём и не просит. В конце-концов, он куда ближе держится к Бланшар, разумеется, исходя из родственных связей. — Что, если я хочу помочь тебе с выборами? — он кладёт обе руки на свою трость, улыбаясь. — И чего ты хочешь взамен? — Коре плевать, почему он передумал или почему хочет предать родню, этого всегда следовало ждать от такого как он. Но если он передаст ей власть, то вероятно, многие пересмотрят свою позицию в отношении семьи Миллс, и у них будет преимущество перед Бланшар. — Или, может быть, кого? — Я мог бы оскорбиться, — качает он головой, прекрасна понимая, что Кора не могла не заметить его интерес к Белль, это было неожиданно и удивительно для них обоих, так что она не оставила бы это без внимания, — но не стану, ведь ты не намекала ни на что дурное. Миллс устало выдыхает, надеясь, что Белль не слышит их разговора, потому что это последнее, с чем ей хотелось бы разбираться. Голд выглядит заинтересованным и это поразительно, впрочем, ей плевать. — Хорошо, к тому же, цена меня всё равно не волнует. Голд снова ухмыляется. — Сегодня я передам тебе контрольный пакет акций и объявлю о своей поддержке перед Бланшар. В этот раз Кора не спрашивает ни о чём, только кивает и выжидающе смотрит на мужчину перед собой. Тот поднимается, подходит к ней, чтобы посмотреть в лицо. Миллс позволяет ему сделать это, не понимая, что он пытается рассмотреть, попутно думая о том, что никогда не испытывала к нему ненависти. Он так отличался от своего брата, что ей никогда не приходило в голову относиться к нему как к части этого семейства. Но, в самом деле, если бы было иначе, она вряд ли могла что-то сделать, ведь всегда считалось, что именно Голд, благодаря силе своей магии, сдерживал семьи. А значит, это был противник слишком высокого уровня. — Я позвоню Дэвиду. Встретимся завтра в офисе. Кора остаётся одна. Кора всегда остаётся одна. ______________________________________________ Эмма ждёт её слишком долго, со временем начиная задаваться вопросом, придёт ли Регина вообще. И, вероятно, было бы правильно просто уйти, но ноги словно вросли в пол, не позволяя ей сделать хотя бы шаг. А ночь дышит горечью, поражает дома, разливает смолу, задевая тонкий силуэт замершей Эммы, которая так нуждается в этой встрече, чтобы стереть с кожи следы своей истории, вытолкать из горла чужим именем. Она чувствует себя иначе, будто пришла сюда не ранить, не выражать свою боль, хоть это и неизбежно. Но сегодня ей необходимо что-то другое, что-то более опасное и гораздо сильнее того, что может предложить Регина. Дверь открывается, Регина почему-то останавливается на пороге, глядя на Эмму. Не нужно было входить, стоило поддаться внутреннему голосу и развернуться обратно, а теперь она открыла дверь, впуская в комнату что-то страшное, непосильное ни одной из них, теперь она подходит к женщине, всё так же неподвижно сидящей на собранной постели. Впервые опускается перед ней, кладя руки на её колени, перенимая поразившую Эмму дрожь, которая проходится по бёдрам, стремительно направляясь к коленям и разбиваясь о горячие ладони. Они не знают, почему так. Но Эмма не спрашивает, Регина — не собирается объяснять. Мрак вдруг становится плотнее, а ладони на коленях горячее. В карих глазах янтарное дно наливается чернотой, не той, что холодит душу, а той, которая выявляет разломы. Эмма чувствует каждый. Лицо Регины бледнее привычного, будто луна вплавила свой свет ей под кожу, и теперь это холодное сияние ранит взгляд. Она накрывает ладонями лицо женщины, большими пальцами поглаживая скулы, дотрагиваясь до уголков глаз, которые Миллс прикрывает. И Эмма смотрит на неё, видя перед собой самого прекрасного и сломленного человека, жестокого и властного, по какой-то иронии судьбы оказавшегося перед ней на коленях, и слова срываются прежде, чем она успевает остановить себя. — Я люблю тебя, — замирает, отсчитывая громкие удары внутри себя. Сердце разбухает так сильно, что Эмме кажется, что внутри произошёл взрыв. Или оно обратилось цветком, разрослось, поразило своими бутонами утробу, вогнало семена между рёбер. И она не может пошевелиться, потому что, когда Регина резко распахивает глаза, Эмма чувствует, как эти цветы внутри вянут под отравляющей болью, чьи нити протягиваются от одной женщины к другой, сплетаются, сшивая их. Так плотно, что дышать становится невозможно, и всё же они дышат. И даже планета не сошла со своей оси. — Ты жестокая, — шепчет Регина, разводя колени Эммы, чтобы придвинуться и обхватить её запястья, потому что тепло ладоней всё ещё резонирует о кожу лица. Но она не отнимает их, только стискивает руки Эммы, продолжая смотреть той в глаза. — Я люблю тебя, — теперь Эмма говорит это осознанно, позволяя чувствам, наконец, воплотиться в слова, выталкивает их из груди, перекатывает на языке. Самое невозможное, что могло с ними случиться. Самое жестокое, что они могли сделать друг с другом. Вот черта, за которой они оказались. Эмма наклоняется, приподнимая лицо Регины, и целует. Вжимается губами в чувственный рот, будто впервые оказалась способна на что-то подобное, замирает, чтобы прочувствовать этот момент так остро, как только сможет. И кажется, будто нет ничего более явственного, чем губы Регины, нет ничего более настоящего, чем женщина перед ней. А потом Эмма пробует её, осторожно, кончиком языка. Трогает дрогнувший язык, скользит по нёбу, возвращает себе, перекатывая ощущения по собственному нёбу, а затем снова целует с такой силой, что едва сдерживает рычание, поднявшееся где-то внутри. Регина отвечает с той же силой, крепче сжимая кожу на запястьях. Останутся следы. Пусть. Нутро закипает, бурлит чем-то густым и вязким, жаждущим вобрать, чем-то солёным и шипящим. Дыхание сливается, тянется между ними единой нитью, оседает одним вкусом на жалящих языках. Миллс не может сдержаться, больше не может. Она отстраняется, заглядывая Эмме в глаза, и сегодня между ними нет ничего о ненависти. Но от боли не убежать, потому нужно подчинить её, разделить и раскатать по телу. Она задирает юбку Свон так грубо и медленно, что на коже остаются красные вспышки, которые угасают так же быстро, и кожа вновь становится молочной, ровной, разве что чуть горячее. Эмма упирается руками в край матраса, сжимая пальцы так сильно, что они белеют. Позже Регина возьмёт эти напряжённые пальцы в рот, и так глубоко, чтобы почувствовать, как сокращается собственная глотка в попытках вытолкнуть их обратно. А пока её руки забираются под юбку, чуть царапают бёдра, из-за плотности ткани задерживаясь на несколько мгновений, чтобы ощутить, чтобы почувствовать по-новому, не как раньше. Регина поддевает тонкий капрон и край белья, кончиками пальцев ощущая неимоверную теплоту, и тянет вниз. Спускает ненужные вещи, продолжая смотреть на Свон, да-да, Свон, потому что эта женщина не имеет никакого отношения к Бланшар, она не принадлежит им, в глаза, пока та стаскивает ногами мешающую одежду. Регина разбивает дыхание о колени Эммы, чья грудь тяжело вздымается, пока волны чужого тепла опаляют плоть, рассыпаются отчаянием по воспалённой коже и стихают где-то в подколенной ямке. Туда же стекаются и поцелуи. Горячие и сухие. Регина приторно нежна и осторожна, но только сейчас, только сейчас. Эмма касается пальцами правой руки чужого рта, едва задевая зубы и язык. Регина видит, как от этого Эмма меняется, как в её глазах небо становится грозовым, темнеет, вспарываемое молниями. Она ощущает, как внутри неё разрастается клёкот, потому что он передаётся и Миллс. Он скользит по коже, поднимается по бедру, проникает внутрь и вспыхивает яркими гроздьями чего-то алого, будто раздавленные ягоды рябины, терпкие и горчащие, пахнущие кислым и острым, и раскалённым, и раскалённым — желание, почти звериное, недоступное человеческому существу, а потом такое невыносимое. С Эммой теперь по-другому не получается, слишком много она в ней рождает болезненного, тяжёлого, и кажется, оно способно проломить грудную клетку и заставить сердце биться на поверхности. Регина не может воспротивиться, потому что когда она зовёт зверя, он выходит и скалит пасть. И нет у них прошлого, нет имён, только тела, сплетённые воедино, и выдохи, расплавленные о чужие плечи. И в то время, когда между ними не осталось ничего человеческого, кроме ярко-алых вспышек в выцветшей и помутившейся реальности, когда их тела нашли друг друга и истощали, любовь, насмехаясь, проросла в них корнями. Регина разводит её колени, глядя в глаза, вдыхает глубоко, впитывает её запах, распределяет его внутри себя, как каждое воспоминание, связанное с этой женщиной, холодной и почти стальной. Дрогнувшей от прикосновений врага, сумевшей полюбить во время, когда о любви не должно быть и речи. И Регина чувствует почти физический голод, наваливающийся на неё густым ароматом. Запах Эммы сравним с сотней сгоревших церквей, где по сей день тлеют святыни, с высыхающими лесами, хранящие между деревьев сумрак ночи и тени шелкопрядов. Эмма пахнет, как грозовое небо, впитавшее в себя души звёзд. Эмма носит на себе так много сладкого и густого ладана, что он ещё долго теплится на языке Регины, касающемся неровной кожи на животе, память высохших цветов гвоздики и горечь полыни. И Регина почти исходит безумием, касаясь её, тревожа запахи и воспоминания о тех временах, когда существовало только безграничное горе. Регина чувствует себя в нём. В Эмме. Она сидит, прижавшись щекой к внутренней стороне её бедра, где кожа полыхает и покрывается рябью под ставшим внезапно совершенно спокойным дыханием, потому что на самом деле нет в Миллс сейчас ни голода, ни похоти. Только какое-то страшное и объёмное чувство, кажущееся знакомым, но таким отличающимся от всего, что ей удавалось испытать. И если раньше оно было мучительно до той степени, когда хотелось кричать, то теперь Регина чувствует его покорённым, всё ещё без имени, но покорённым. И кому какое дело, что смирение в груди ложное. Ведь желание причинить ей боль, разрушить до основания, потому что это наивысшее выражение того, что она испытывает, совсем скоро нахлынет с новой силой, спирая дыхание. «Я люблю тебя» — всплывает в мыслях в этот момент, и Регина вдруг говорит: — Я тоже. Потому что прямо сейчас ей кажется, что это самое естественное чувство на свете — любить Эмму настолько сильно, что всё между ними обращается в слюдяное и сломанное. Только сейчас, только сейчас, когда вражда отступает, оставляя место странной и уродливой любви, самым простым кажется позволить себе любить. Регина прижимается ртом к чувствительной коже бедра, дотрагивается языком и закрывает глаза, впитывая вкус, поглощая его, и он распространяется внутри, обволакивает, заполняет её до краёв, и хочется гораздо большего, хочется так сильно, что она может только крепче обхватить Эмму под коленом, слушая рваные выдохи и чувствуя дрожь на языке. А потом Регина кусает до боли, сжимая между зубов мягкое и нежное, оттягивает и отпускает. И долго заглаживает языком бордовый цветок, распустившийся под её ртом и налившийся цветом. Если раньше Регина не представляла, как жила без того, чтобы ранить её, зная, что Эмма ответит ей не меньшей болью и жадностью, то теперь не понимает, зачем причинять боль тому, кому уже бесконечно больно. Регина поднимается поцелуями-ожогами выше, дотрагивается языком до края юбки, где она граничит с кожей Эммы, снова и снова, а потом задирает ткань, наслаждаясь тем, как Эмма вздрагивает. Она такая живая под этим слоем разрушающих эмоций и желаний, такая тонкая и звенящая, разве можно теперь жить, не зная при этом любви к ней? К маленькой и измученной мёртвой девочке, отчаявшейся полюбить женщину, чьи руки испачканы в крови её семьи. И вот она перед ней, с разведёнными бёдрами, сотканная из лучей осеннего солнца и осколков угасших звёзд, прошитая паутиной и серебром. Эмма-шелкопряд. — Что будет, если твоя мать узнает о нас? — вдруг спрашивает Эмма, погребённая под лавиной чувств, вырвавшейся из Регины, больше не скрывающей, что у неё нет ответа для Эммы. — Вероятно, она раздавит моё сердце, — безразлично отвечает Регина, подаваясь вперёд, чтобы ладонью коснуться щеки Эммы и гладить пылающую кожу, долго смотреть на губы, хранящие память о сорвавшихся словах, а потом с яростью схватить их своими губами, протолкнуться языком и снова коснуться этого ядовитого жала, мягкого, горячего и влажного. Проводить по нему языком, втягивать между своих губ, чтобы больше Эмма не смела говорить о её матери в такое время. А потом Эмма с силой поднимает Регину и тянет на себя. И той не остаётся ничего другого, кроме как подчиниться. Эмма обхватывает её так крепко, что она рвано выдыхает, но не пытается отстраниться, утыкаясь в шею. Свон гладит её по спине, трогает бока и бёдра, временами сжимая чуть крепче кожу, водит вдоль позвоночника, случайно стягивая кончики волос и вызывая покалывание в затылке. Миллс приподнимается, чтобы поцеловать её. И они целуются так долго, что кажется, будто эпохи сменяют друг друга, стирая края времени, унося их вражду куда-то в небытие. А потом Эмма переворачивает их, оказываясь сверху, молча раздевает Регину и как-то неуклюже снимает одежду с себя, впитывая, наконец, чужое тепло обнажённой кожей. Целует шею, плечи, гладит языком ключицы, чуть втягивая кожу, обтягивающую косточки, в рот, пока руки скользят к низу живота, гладя каждое вздымание. Эмма опускается к груди, вбирая в рот мягкую кожу, тревожа языком чувствительное и твёрдое, сжимает и отпускает, разглаживает языком годы ненависти и борьбы, высекает поцелуями путь к тому, что они создают каждый раз, касаясь друг друга. Регина заходится на выдохе, и её волосы рассыпаются по плечам, а Эмма беспощадно трогает языком, перебирая аккорды, которыми исходит Миллс, путая пальцы в волосах любовницы. Кожа скользит по коже, покрывается рябью и маленькими блестящими капельками, исчезающими под губами. Эмма целует подвздошную кость, надавливая языком на кожу, слушая сбивчивый шёпот Регины, такой мягкой и податливой сегодня. Касается ниже, там, где мягко и горячо, где раскалённое выплёскивается на язык. Погружает язык в глубокое и узкое, такое горячее и живое. Регина чуть прогибается в спине, разливаясь на языке Эммы, Регина, чья грудная клетка вздымается от бесконечных вдохов и выдохов, которым тесно в груди. Регина, вобравшая Эмму внутрь. Эмма долго обрушивает поцелуи на кожу между разведённых бёдер, пока Регина на заставляет их снова поменяться местами. И теперь она возвышается над Свон, пока бёдра Регины смыкаются между её бёдер, и всё вдруг приходит в движение. Они воспаляют пространство криками, и руки бесконечно трогают обнажённую кожу, губы целуют до исступления, до одури, они сжимают и выгибаются от того, как между ними вспыхивает и разносится по всему телу что-то сладкое и горчащее, такое сильное, что в глазах темнеет, а бессилие становится на шаг ближе. Вдыхать запах Эммы и разрушенных церквей, запах зимнего леса и смолы, сочащейся из сосновых шишек, запах погибших цветов и мёда. А после находить пальцами вязкую глубину, погружаться в мягкое пространство, пока губы, прижатые к шее, ловят мягкие вибрации. Снова-снова-снова. Бесконечные снова. Эмма, обессиленная и разрушенная, прижимает к себе взмокшее и дрожащее тело, повторяя движения живота Регины своим, касается спины, считая позвонки, целует тепло волос, вспотевших у корней, и шепчет что-то отвратительное и бесстыдное о ненависти и любви. А потом чувствует, как её бедренные кости упираются в кожу, и едва заметно двигается, чтобы ощутить их сильнее. — Ты ничего обо мне не знаешь, — зачем-то шепчет Регина, всё ещё тяжело дыша, — что ты можешь во мне любить? Как ты вообще смогла… — Будь у меня ответы, я никогда к тебе не подошла бы, никогда. И разве мы не знаем друг друга? — спрашивает Эмма, находя кончиками пальцев мочку уха женщины и слегка массируя. — Иногда мне кажется, что из всего, что мы могли бы пережить, это было самым неизбежным. Она вдруг напрягается. — Мы могли бы уехать, оставить всё позади, разве нет? Регина поспешно встаёт, стараясь не смотреть на Эмму, потому что сейчас она выглядит такой молодой и неповреждённой, что дышать сложно. — Это глупо, Эмма, — бросает она, в поисках одежды, — а мы слишком трусливы, чтобы что-то менять. Мы по разные стороны, и этого никогда не изменить. Ничем. Даже любовью. Особенно любовью. Она находит в себе силы, чтобы повернуться. — Это наша последняя встреча, — наконец говорит Регина, зная, что это правильное решение. Они на войне, которая должна вот-вот закончиться. Чьей-то гибелью. Пришло время разрывать порочные связи и возвращаться в семью. — Регина… — выходит умоляюще и испуганно, но Эмме плевать.  — Это было прекрасное отступление, может, даже лучшее, что с нами могло случиться хоть однажды, но давай будем честны, дорогая, — она одевается, всё так же избегая смотреть на Эмму, — нет никакой другой жизни, которая ждёт нас. Мы — враги. И нет ничего, что мы могли бы простить друг другу. Так что да, пора вспомнить, кто мы такие, Эмма. Проходит несколько минут, прежде чем Эмма остаётся в одиночестве. ___________________________________________________ Они не грубят друг другу, не пытаются угрожать, более того, выглядят почти расслаблено, что кажется чем-то неестественным. Голд смотрит на них, надеясь, что ему хорошо удаётся держать лицо, и на нём не отражаются истинные эмоции. Он ненавидит их. Скованный кровью с Бланшар, он всегда ощущал эту несвободу, что следовала за ним по пятам, потому что это всё, что ему оставалось от Леопольда — быть в тени брата, ставшей клеткой для Голда на многие годы. Семья Леопольда вырастила Голда, когда его родители погибли, но ему никогда не было достаточно любви, внимания, потому что он был слаб. Ничтожным хвостом Леопольда, золотого наследника, которому досталось всё. Которому пришлось заплатить за то, что Голд никогда не был достаточно хорош. Его любовь оказалась деструктивной настолько, что он разрушил не только жизнь женщины, которую любил, но и жизни её дочерей. Не было ни стыда, ни боли, когда сын Регины погиб из-за магии Джеймса, которая была направлена совсем в другую сторону. Голд получал удовольствие, стравливая семьи, он взращивал ненависть в самом чистом виде, чтобы после собрать посев и получить, наконец, всё. Всё, что ему причиталось за эти годы, проведённые в неволе удушающей тени. И теперь он смотрит на них, зная, что это ядовитое спокойствие, окутавшее всех присутствующих, всего лишь отголоски грядущей бури. Все они всего лишь звенья одной цепи или, правильнее сказать, шахматные фигурки, расставленные на доске. И скоро они отыграют свою партию. До конца. — Простите, я опоздала, — раздаётся голос Эммы, закрывающей дверь за собой и совершенно случайно задевая взглядом Регину, сидящую напротив её родителей. Та отвечает ей взглядом, жалящим в самое сердце, и Эмма знает, что ей придётся расплатиться за это. И теперь она вдруг ощущает, какой опасности подвергла их. Потому что это не месть, не месть, о которой думает Регина. Но затем она видит лицо матери, и этого достаточно, чтобы на время забыть об этом. На шее Эммы повязан шарф Регины. Мэри-Маргарет переводит взгляд на Регину, замечая, как та напряглась, и как много ненависти плещется в её глазах, и что-то ещё, странное, кажущееся женщине отвратительным, презренным. Сердце заходится от этих ощущений, а ещё от мыслей о том, чтобы скрыть Эмму, удержать на расстоянии. Но прежде всего сорвать с неё этот шарф, кусок ткани, пропитанный вражеской сутью. Ни Кора, ни Голд не замечают возникшей заминки, в то время как Зелена вдруг кладёт свою ладонь поверх руки Регины, сжимая почти до боли, и Регина не отдёргивает её, накрывая поверх своей второй. Эмма чувствует это, садясь рядом с отцом. И больше не смотрит на сестёр. Почему-то пахнет пеплом и апельсинами. — Я хочу сообщить вам, что семейство Миллс теперь владеет контрольным пакетом акций, — совершенно спокойно сообщает Голд, слегка улыбаясь, видя лица Бланшар, которые выглядят ошарашенными и отчего-то молчат. — Есть ли смысл спрашивать, почему? — Эмма чувствует дикое желание рассмеяться, но вместо этого продолжает сосредоточено смотреть на мужчину с тростью. — Хотя, всё это не имеет значения. — Как ты мог? — Мэри-Маргарет поднимается, упираясь ладонями о стол, в голосе звенит гнев и разочарование. — Мы — твоя семья! — Это бизнес, дорогая, — отвечает вместо Голда Кора, которая откровенно потешается сложившейся ситуации. — Думаю, что вам всё это ни к чему. — Весьма самонадеянно, — резко бросает Дэвид, прекрасно понимая, что Кора подразумевает. Они все знают, что в скором времени это случится. Неизбежно. Эмме трудно дышать. Она поворачивается к Регине в молчаливом отчаянии. Ей кажется, что Регина тоже услышит, как внутри неё снова что-то ломается с оглушительным треском. Может, и внутри Регины так же гулко, обязательно так же. И что-то холодное опускается на сердце — пожелтевший лист. Регина позволяет сплавлять их взгляды, удерживая руку сестры, но на самом деле ей претят прикосновения сейчас. Потому что единственное, что она хочет ощущать — горло Эммы под своей рукой. И закрытые глаза под губами. Чёртова девчонка, загнавшая заразу в измождённое сердце и давящая на червоточины. Она встаёт, расцепляя руки с сестрой, и уходит. Не слыша дальнейших препирательств, угроз и собственного имени, срывающегося из уст матери, а после и отца. Холодная вода успокаивает разгорячённую кожу лица, Регина смотрит на себя в зеркало, не понимая, как могла позволить себе зайти так далеко. Как могла пустить Эмму так близко. Но разве об этом на самом деле она жалеет? Миллс не знает, сколько времени проводит, глядя на своё отражение, которое, кажется, с каждым взглядом расходится трещинами. Время теперь вообще перестаёт иметь ценность. Оно либо есть, либо его нет, всё остальное — не важно. Не важно, как скоро они все встанут лицом к лицу, чтобы попытаться забрать друг у друга жизни. Важно лишь то, что это случится в любом случае. Регина выходит в прохладный и пустой коридор, когда сталкивается с Эммой, которая наверняка пошла за ней. И это выходит за границы дозволенного. Здесь они не смеют думать о том, что знают друг друга на вкус. Они враги, изредка делящие постель. Только и всего. Но теперь Миллс не уверена, что заставляет её так злиться при виде Эммы, то, что та пытается обнажить их связь, или что она не может уберечь Эмму. Но разве это её вина, что она принадлежит семье, которую Регина ненавидит? Это выводит её из себя ещё сильнее. Регина не просто злится, она в ярости, и выглядит сейчас действительно устрашающе, но Эмма слишком устала, чтобы бояться. Потому, не сопротивляясь, позволяет Миллс прижать себя к стене коридора, больно, отчаянно. Кажется, она даже зубами клацнула, ударившись. Эмма упирается рёбрами ладоней в стену и смотрит Регине в глаза, пока та, тяжело дыша, крепко удерживает руку на чужой шее. — Какого чёрта ты устроила? — слова просачиваются сквозь её зубы, зацепляясь за дрожащие от гнева губы. Но Эмма знает, что Регине больно, так сильно, что она не может с этим справиться. Только поэтому Свон не отбивается, а смотрит женщине в глаза, чтобы увидеть, насколько сильно она сломлена. — Хочешь, чтобы все узнали, да? Думаешь, это спасёт от войны? И что, мы переедем в уютный домик где-нибудь рядом с морем, ходить под ручку и клясться в вечной любви? По телу Эммы проходит крупная дрожь, и, кажется, она передаётся и женщине, всё ещё прижимающей её к стене коридора, там, где их так легко обнаружить, потому что на какое-то мгновение Миллс колеблется. А после вдруг свободной рукой резко забирается под пояс брюк Эммы, минует бельё и плотно прижимается к ней. Просто прижимается, замирая. — Хочешь показать им, как я могу тебя целовать? Что я могу с тобой делать? Уверена, твоя мать будет в восторге, — Регина шипит, придвигаясь всё ближе, так, что Эмма почти чувствует её губы своими. Она чувствует Регину очень остро, но ни возбуждения, ни трепета, только осознание её близости. В этом касании нет ничего сексуального. Оно вообще не имело бы значения, будучи не первым и, конечно же, не последним. Но они всё ещё в незащищённом от посторонних коридоре, у холодной стены, ненавидят друг друга, не смея говорить о любви. Между ними только живое и тёплое, слишком личное и неразделённое на врагов и возлюбленных. И Свон молчит, потому что не имеет значения, чего она хочет, когда Регина сдавливает её шею, делая восприятие острее, когда тонкая ткань шарфа под ладонью Миллс вжимается в кожу Эммы, потому что затылок покалывает от того, что женщина захватила часть волос рукой, и они тоже смешиваются в этом прикосновении. И кажется, что мир выцветает, а может, ей просто уже не хватает воздуха, и она умирает. Ещё немного, и она осядет на пол вместе с Региной, и их найдут соединённых в странной позе и мёртвых. Эмме нечего сказать, потому что было глупо обозначать свою принадлежность. Потому что это следует скрывать. Это принадлежит только им двоим и душной комнате с перевёрнутой восьмёркой, где, если и прозвучавшим словам о любви, никогда не вырваться за её пределы. И вот она смотрит на Регину, не видя того, кого могла бы ненавидеть, не видя чудовища, которым женщина никогда и не была. На Регину, сминаемую силой того огня, которым они обе обожжены, и не знает, как с этим жить. Потому что они привыкли к чудовищам безжалостным и непоколебимым. А теперь перед Эммой поражённый цепями боли и беззащитности монстр, к встрече с которым она оказалась не готова. Они обе. Миллс резко отпускает её, и так быстро, что Эмма поражённо ахает, но её заминка длится недолго, потому что когда Регина направляется прочь, она хватает женщину за руку, игнорируя сопротивление. Крепко притягивает к себе со спины, прочно удерживая её за запястья и чуть пониже, пальцами хватаясь за рёбра ладоней и прижимая их к плечам. Регина перестаёт вырываться, она замирает, напряжённая, будто струна, грозящая лопнуть. Эмма ждёт до тех пор, пока Миллс не расслабляется, безвольно откидывая назад голову. Их щёки и виски соприкасаются. Эмма вдыхает запах её волос и кожи, едва покачиваясь из стороны в сторону, будто бы это действие способно успокоить их, помочь. — Прости, — шепчет она, сжимая Регину крепче и, наконец, чувствуя, как та гладит пальцами её пальцы. Это слово звучит между ними впервые, и, пожалуй, оно ужаснее и болезненнее иных, потому что за ним столько всего скрывается. Но прощение непозволительная роскошь для них. И Эмма снова шепчет ей, — прости меня. Регина чувствует, как что-то обжигающее вдруг касается её шеи и закатывается под ворот блузки. Эмма плачет. Потому что не важно, чего она хочет. Для них нет пути назад. Для них нет пути. Зелена остаётся в тени до тех пор, пока не понимает, что если не уйдёт прямо сейчас, не сдержит своих слёз, потому что, когда Регина разворачивается и целует Эмму, небо гасит звёзды о её кожу.