Do it...

Не чувствовать страх за самого себя – дело привычное. У Стайлза, кажется, уже давно полетел предохранитель на чувстве самосохранения, коль он лезет в эпицентр каждого события, затрагивающего Бикон Хиллс. Чувствовать страх за кого-то другого – дело привычное. Стайлз знает, что без его помощи МакКолл давно бы догнивал свой век в лодке Харона, Малия бы поддалась темной стороне, а Дерек банально бы сдох от первой же пули Кейт. Стайлз знает, что только благодаря ему Бикон Хиллс не развалился еще на части. Чувствовать страх за Лидию Мартин – это что-то новенькое. Стайлз привык заботиться о девушке, защищать ее, утешать, но он всегда был уверен, что за ней приглядывают на небесах, поэтому кому какая к черту разница, будет он рядом или нет, если Лидия поцелована ангелом? С ней уж точно не случится ничего страшного. Когда Стайлз понимает, что в его теории огромная брешь, уже слишком поздно. То, что его ударили электрошокером – даже не задерживается в мозгу. То, что им же зарядили Лидию – заставляет переосмыслить всю вселенную: как же так? Лидии не могут причинить боль, только не ей. Брунски что-то рассказывает, горделиво задрав нос к потолку, а Лидию бьет легкий озноб. Стайлз пытается протянуть руку, желая коснуться ее пальцев, убедить, что все еще будет хорошо, но веревки давят слишком сильно, пережимая все вены. Да и Лидия резко наклоняет голову вперед, назад, а затем возвращается в исходное состояние, будто моля его успокоиться. И Стайлз подчиняется. Натяг веревки не становится слабее, воздух в помещении становится все более плотным, и Стайлз начинает дышать через раз, желая оставить Лидии как можно больше шансов на продление жизни. В его голове нет ни одной мысли, там лишь одни молитвы: где же ты, Скотт, когда так сильно нужен? Ты обязан спасти Лидию, не бросай нас здесь. Осознание собственной беспомощности выворачивает наизнанку, бьет под дых, колет ядом в самое сердце. Стайлз даже не думает о том, что ни в чем не виноват: кто мог предугадать, что Брунски окажется психопатом? Он уверен, что это его вина: где-то просчитался, где-то не успел все обдумать, где-то поддался чувствам. Если Лидия Мартин умрет в этом подвале – это будет лишь его вина. Брунски включает кассету с записью голоса Лорейн, а Стайлз мгновенно чувствует, как закипает его кровь. Лидия бьется лопатками о столб, причиняя сама себе невыносимую боль, но умудряется вцепиться в пальцы Стайлза. Они кажутся ей соломинкой, которая сможет удержать ее на этом концу земли. Стайлз кричит что-то несуразное, он завтра даже не вспомнит, что это было, внезапно осознавая, что Лидия его не слышит. Женские пальцы готовы сломать мужские, кольцо впивается в кожу, а ногти стараются причинить как можно больше боли. Стайлз слышит всхлип и чувствует, как внутри у него что-то рвется. Не осознавая, что делает, Стилински разжимает пальцы, мгновенно лишаясь чего-то важного, и разворачивается к Брунски. Перед глазами ядовитая пелена, мешающая рационально думать, пальцы горят желанием сомкнуться на чужой шее, а все тело подобно пружине: если бы веревки ослабели на секунду, Стайлз бы не сдержался и убил этого подонка на месте. Ему, кажется, врезали по лицу, но это максимум из того, на что способен Брунски. Стайлз мгновенно приходит в себя, тянет пальцы к Лидии, та цепляется за них, но на сей раз не причиняет никакой боли: этот жест скорее успокаивающий, чем молящий о помощи. Стайлзу хочется думать, что с Мартин не произойдет ничего страшного, но он думает, что все его мысли совершенно лживые. Им давно уже нельзя верить. В помещение врывается Пэрриш, а Стилински спокойной выдыхает: с его Лидией все хорошо, ей не успели причинить никакой боли. А когда Мартин бросается к Стайлзу, растирая большими пальцами его запястья, освобожденные от веревок, тот чувствует острую боль где-то в районе межреберья: смотрит она на Пэрриша так же, как когда-то смотрела на него самого.