В Бруклине все спокойно 2

От его памяти пахнет гнилью и Севером, Джеймс ненавидит эти запахи и предпочитает не думать о прошлом, избегая череды мелькающих на изнанке век картинок, навязчиво лезущих наружу чувством вины за то, что сделал тот, кем он не был. Выходит из рук вон плохо, но с каждым днем все лучше: изматывающий калейдоскоп постепенно сужается в одну черную, замершую точку, которую он ставит на Зимнем Солдате, и его наконец отпускает. Не то чтобы полностью, но утро следующего дня уже не кажется таким тошнотворно незаслуженным, а завтрак впервые обретает вкус. Двадцать девятое сентября приходит вторым днем рождения, и надо бы выбрать себе новое имя, достойное новой свободной жизни, но он оставляет прежнее. Вцепляется в него металлическими пальцами, в этот раз не отпуская, не срываясь, не соскальзывая в забвение, как когда-то в сорок четвертом. Внутренняя чернота становится единственным из его увечий. * Выманивать Стива запахом кофе из турки проще, чем словами и дурацким "Доброе утро", потому что с тех пор, как Роджерс здесь селится, утра перестают быть добрыми. Становятся нескончаемым "Ты все вспомнишь", тихими "Баки, тебе не снятся кошмары?", навязчивыми хлопками по спине, прикосновениями и взглядами, ненужными жалостливыми взглядами. Потому что Капитан тут единственный, кого следует пожалеть. Людей, которые упорно бьются головой об стену, зовут больными, а не героями. * - Ты жить собираешься? - вопрос выходит странным, некстати и очень личным, потому что Джеймс сдирает со Стива броню точно и без предупреждения. Роджерс хлопает ресницами, шевелит ртом, как рыба, выброшенная на берег, и кажется уязвленным в самое больное место. - Без меня жить собираешься? - Я... но мы же, - Стив спотыкается на этом "мы", рассыпающемся пустыми звуками в тишине общей гостиной, и замирает, измученный и усталый, одномоментно словно ставший вдвое себя же меньше. - Нет, Роджерс, это я живу, - отмахивается от него Барнс, металл руки режет глаза, бликуя на солнце, чьи лучи беспардонно лезут в окна, делая пустую квартиру уютнее и теплее, - это я осваиваюсь в новом мире, это я наслаждаюсь новым веком, это мне это удается. А ты сидишь здесь, держась за воспоминания, которые уже ничего не значат, и боишься пустить корни в этом столетии. Джеймс понимает, почему со Стивом все так: прошлая война отняла у него все, и страх лишиться чего-то ценного в войне грядущей напрочь лишает его желания что-то строить. Барнсу проще, у него есть только настоящее, а все остальное, отнятое и никогда ему не принадлежавшее, давным-давно выжжено, выморожено, похоронено и отпето. - Ты даже не пытался жить, - но, вопреки своим же мыслям, он безжалостен к Капитану. - Веря, что я погиб, что от прошлого ничего не осталось, все равно не пытался. И хотя теперь у тебя нет для этого оправданий, ты по-прежнему загниваешь в собственной памяти. Тебе не нужны живые. * Джеймс знает, что без его собственного на то разрешения с ним не случится даже боль. И не чувствует ничего, когда Стив наконец сбегает. * Обвинить во всем Роджерса было бы проще: за то, что не спас, за то, что не вернулся, за то, что не почувствовал, что Джеймс жив. За то, что трусливо сбежал в лед от жизни, которую был обязан прожить за двоих. Но ледяной плен достался обоим, и у Барнса нет права ставить Стиву что-либо в вину, тот и так окупил все сполна, безропотно и многократно. И продолжает вымаливать прощение у прошлого, безмолвного и равнодушного, глядящего на него могильной насыпью последней отошедшей в него части их общей прежней жизни, и никак не может понять, что прощение нужно живым, что мертвым оно без надобности. Джеймс кладет цветы, скромный букетик маргариток, слишком невзрачный рядом с горой венков и пышных корзин, на могилу Пегги Картер, понимая, что прощение, которое и он задолжал Капитану, лежит на них обоих бременем тяжести, а не свободы. Но Пегги больше не нужно прощать Стива за свидание, на которое тот так и не пришел, и остается только Барнс. А еще Баки, Зимний Солдат, бионика вместо левой, списки убитых и искареженная память, чудовищным грузом лежащие на чужих крепких, но таких уставших от этого тяжести плечах. Требующие искупления, требующие слез и понимания. Вины, которой Стив готов упиваться, но которую сам Джеймс возложить на него не может. Эй, Роджерс, я не могу обвинять поезд в том, что он был недостаточно крепок и стал причиной моего падения. Я не могу заставить тебя чувствовать себя иначе, если ты привык к этой боли, которой не заслужил. Никто не в силах помочь человеку, если он не хочет помочь сам себе. А ты тонешь и отказываешься от рук, протянутых тебе со всех сторон. А моя - левая, металлическая, не чувствующая ни черта, но до чертиков живая, насколько это вообще возможно - заставляет тебя лишь глубже уйти под воду. Как мне простить тебя, если ты не готов к прощению? Как мне прощать тебя, если ты не был ни в чем виновен? Говорит: "Ты знаешь, Пегги умерла", и звучит это как будто с завистью, а не тоской и сожалением. Глаза полные бруклинского неба темнеют, и где-то там, на самом дне, тощий угловатый подросток смотрит на него, задрав голову, из черного колодца зрачка с отчаянной, бесконечной мольбою. Сержант, погибающий на холодном столе лаборатории Гидры, вторит его словам: "Я бы вынес все, если бы ты только был рядом". А Джеймс указывает на дверь. * Стив не умеет держать дистанцию, не умеет переходить после привычного "ты" на безликое и отстраненное "вы", и Барнс вынужден решить этот вопрос за них двоих. - Хватит навязывать мне то, к чему я не хочу больше иметь отношение, - просит он, и его губы сжимаются в тонкую линию, похожую на черту под словами "Уходи и никогда больше не возвращайся". Я устал быть тебе тем самым и понимать, что ты им не стал. * Роджерс сдается. Медленно, неохотно, но все-таки отступает, уходит в тень, где ему самое место. Тоскующий по мертвецам не должен обряжать теплого и дышащего в саван и хоронить заживо. Понимание дается ему тяжело, но встает намертво непробиваемой высокой стеной, из-за которой не дозваться, не докричаться. Которую не пробить. Он целует Барнса в лоб на прощание, и в этом молчаливом жесте правды больше, чем во всем, что Стив ему не сказал. Джеймс старается думать, что поступил правильно. * Они не подают друг другу рук, даже не смотрят друг на друга в моменты случайных, но таких регулярных встреч на улицах огромного мегаполиса, так мастерски умеющего разводить родных людей в два разных угла без права повторной встречи. Правило, которое на них не работает. Пытка, которая перестала быть таковой. * Во внутреннем кармане синей куртки он носит фото, старую затертую карточку с изображением человека, которому навсегда останется двадцать семь. Полустертая улыбка греет, прижавшись, слева. Живой человек проходит мимо, больно задевая стальным плечом. 17-18 мая 2016