Headlights

Спустя несколько ледяных минут, я все же заставил себя натянуть футболку и вернуться в дом, тихо проскользнув в гостиную, отчаянно надеясь, что Фрэнки не заметил моего отсутствия. К счастью, он еще спал, свернувшись, почти напряженно, на грязном диване, словно замученный котенок, крепко прижимая обеими руками подушку к груди. Его лицо было совершенно бескровно, будто его сломленное тело уже осушили; накачали его вены формальдегидом, сделав его мягкую кожу мертвенно бледной, белой как мел, призрак, кокаин. Тень крови оставалась только под марлевыми повязками, но не на щеках. Я долго наблюдал, как он дышит, все еще ожидая, когда спадет накопившееся отчаянное желание прикосновений Берта. Неподвижно лежа на моем диване, Фрэнки олицетворял собой саму невинность, но, несмотря на все отрицания, я знал, что сделал с ним. «Слишком много и слишком сильно трахал его. Он похож на труп.» Я вздрогнул, когда крошечный труп бессознательно захныкал во сне, обнимая подушку все крепче. «Если ты хочешь хоть что-то сделать правильно, тебе следует пристрелить его нахуй.» Боже, мог ли я? Было ли милосердней просто убить его? Какая-то часть меня желала, чтобы мне хватило духу. Через пару безмолвных минут, все тело Фрэнки изогнулось словно на распятье, будто кто-то засадил ему нож между лопаток. Мне стоило бы сразу понять, что теперь так для него выглядит пробуждение. Его вновь тащили в мир боли. Он открыл и закрыл рот, не произнеся ни звука; я почти ждал, что кровь переполнит его легкие и прольется по его губам болезненно-красной волной; он занес руку над лицом, словно собираясь коснуться своих опустевших глаз, замерев нерешительно в воздухе, как подбитый голубь, рука рухнула обратно на колени. — Д-джерард? — проскулил он. Я молча наблюдал, заставляя себя дышать. Это было ненормально, но я хотел знать, что будет дальше. Ничего особенного. Он сглотнул и сел, весь дрожа, его дыхание хриплым эхом разносилось по тихой комнате. Через секунду он вновь потянулся дрожащей рукой к повязке, но все еще не трогал ее, тихий всхлип сорвался с его приоткрытых губ. — Фрэнки, — ответил я. Думаю, я знал, и даже ждал, что он вздрогнет, но сила его реакции поразила меня; до смерти меня напугала. Все его тело скрючилось, мышцы в секунду напряглись, будто он ждал от меня удара, пули в грудь; измученная, еле слышная цепь ругательств скользнула с его губ. — П-прости, — жалобно выдохнул он, оправившись от первоначального шока.- Я н-не слышал, как т-ты вошел. Я кивнул, будто он мог это видеть. Он схватился за подушку еще крепче, словно это была единственная вещь, не дававшая ему окончательно развалиться на кусочки. — Г-где ты б-был, Джер? — На улице. — З-зачем? Я напрягся. — Курил. — От тебя не пахнет сигаретами, — прошептал Фрэнки, тихо, будто боясь быть услышанным. — А что я, по-твоему, блять, делал? — горько прорычал я, ненавидя его за то, что он слышал мою ядовитую ложь, как и Берт. — Дрочил? Он фыркнул или поперхнулся, но ничего не сказал. — У меня б-был кошмар. — Мне жаль, — пробормотал я. — М-мне нужно, Джерард, я д-даже не з-знаю, что мне н-нахер нужно, но мне так, так с-страшно, — внезапно всхлипнул он, и я слышал, истерические слезы в его голосе. — И что ты хочешь, чтобы я сделал с этим? — спросил я слишком грубо. — Заставь это п-прекратиться, Джер, — прошептал он, задыхаясь, — нам не н-нужно т-трахаться, но, п-пожалуйста… Он потянул руку в неопределенную сторону, пальцы скелета отчаянно искали контакта, и я внезапно схватил их, падая на подушки рядом с ним, крепко сжимая его руку. Коленями задевая синяки на его бедрах, я вскарабкался на него, срывая всхлип с его губ. Раз уж я не мог получить ничего больше, Фрэнки в качестве раздолбанного циркового уродца, был тоже ничего. Я скользил языком меж его блевотно-вишневых губ; острая дрожь, как сцинтиллирующая голубая искра электричества, пробежала сквозь его позвоночник в мой, и я окаменел, все еще прикованный к его губам. Электрический стул, верно? И на этот раз, жертвой был не я. Сухой всхлип вырвался из горла Фрэнки, его лицо разрушилось; разбивающийся фасад фарфорового манекена; он безнадежно плавился у меня на руках, в конвульсиях, всхлипы разрывали его грудь словно окровавленные штыки и клинки, и тогда я понял, что Берт был прав. Он знал.