Девятый Вал: Эпизод 1

Учиться ранжерскому делу было непросто, но с тренировками, которые устраивал Аксонне Ларгентум, это не шло ни в какие сравнения. Серафим будто позабыл, что сам определил время для индивидуальных заданий, и устраивал внезапные проверки и полосы препятствий по два-три раза на дню. Например, он то и дело прямо на уроке метал в протеже астральный кинжал, заставляя сидящих рядом с ней учеников производить шлакобетон в промышленных масштабах. Посему очень скоро на Астрале Аксонна сидела одна, а то и сама швырялась в него всяким - безуспешно, увы. А еще для этого сталкера просто не существовало понятия «выходной». Чем больше у Радуги было свободного от учебы времени, тем более объемную часть от него магистр забирал на занятия. Самым обидным Аксонне казалось отлучение от мата: Ларгентум объявил, что ему наскучило слышать от нее нецензурную речь и поставил ей ментальный блок. Теперь каждый раз, когда она хотела выплеснуть эмоции и высказать начавшему ее раздражать наставнику все, что о нем думает, всякое нелицеприятное слово отзывалось анфорке болезненным покалыванием в мозгу. Впрочем, выход из этой ситуации ей подсказал Алексис, простой, как перст: ругаться интеллигентно. Поэтому старый-добрый посыл на веселые три буквы в один прекрасный день сменился на пожелание премилейшему наставнику отправиться на penis lupus. Серафим, увы, знакомый с латынью, в ответ здорово загнал Аксонну домашней работой, да и Алексису, рыдающему от смеха, от него досталось. Фенариус не сдавался, впрочем: на следующий же день он затащил Аксонну за "универсальный метод лечения нервов", усадив перед собой в зале у Дайвера и сгребя к ним все салфетки со склада - чтобы научиться выкладывать оригами. Аксонна не одну и не две пачки ни в чем не повинных салфеток просто с психом разорвала, потому как проклятый дракончик у нее просто не получался, но терпение и неумолимость Ларгентума за полторы недели себя оправдали, и в очередной раз пришедшего надоедать сталкера анфорка с потолка засыпала бумажной драконьей стаей. По лицу Серафима нельзя было сказать, доволен ли он, но оригамные посиделки прекратились. По прочим предметам, внезапно и вопреки напророченной программе, начали преподавать магию. Легче всего давалась магия Огня: здесь было достаточно разозлиться, и огненный шар на энергии ярости разносил тренировочный манекен на куски. Владимир хоть и ругался, требуя использовать духовное пламя, родство с Элу давало о себе знать. Природа, несмотря на старательные придирки Файксара, и Вода со Льдом Азенары Аксонне поддавались тоже сравнительно хорошо. Основанные на эмпатии, они вообще больше получались у более чувствительных к балансу и его изменению ранжерок, мужская же половина, за исключением сталкеров, безнадежно отставала. Авак так и вовсе выбился в лучшие ученики по этим предметам, хотя по Огню уступал Аксонне. По Воздуху у всех на курсе выходил полный кошмар, но Ратенту не особенно расстраивался, философски замечая, что рожденный ползать летать не может, и ставил халявные четверки. Помимо этого, с удивлением и радостью Аксонна обнаружила, что ее внешнее страхолюдство сошло на нет. Если раньше не спокойно можно было перепутать с юношей, то с должным уходом за собой и добротным питанием у нее заметно округлилась фигура, посветлела кожа, волосы стали похожи на волосы, а не на старую мочалку. Анфорка нравилась себе сама в зеркале, а это было достижение. Она то и дело ловила на себе любопытные взгляды, Авак и вовсе на парах и на совместных посиделках залипал на нее, пока не замечал, что его раскрыли. Дайвер, Ками и Элу, вечная группа поддержки в этом плане, не стеснялись в комплиментах, Кристофер тоже одобрительно кивал и даже вывел ее из группы "ходячих мертвецов" в своей черной книге. Ларгентуму было преимущественно все равно на внешний вид ученицы, пока он оставался опрятным и не вызывающим, и, как и Кристофер, был рад больше тому, что выправилось здоровье Аксонны. И все же и у всех присутствующих на дне рождения Дайвера в ноябре, и у него, заскочившего буквально на минуту, пропал дар речи, когда марона с собственноручно сделанным тортом вышла поздравлять Аксонна в красивом ромашковом платье, одолженном у Ками. "Кто бы мог подумать, что Аксонна, оказывается, девушка", ухмылялась эльдарка, воруя себе именинника для поцелуев. --- Шел декабрь, двадцать шестое число. Это был первый день зимних каникул, и в восемь утра, когда Аксонна проснулась уже по привычке, на улице была сплошная темень. Окно было затянуто морозными узорами, за которыми не было видно ничего, кроме снежного «меха», коим теперь были оторочены все рамы всех окон всех домов по Азурексу, но в комнате, по настоянию Дайвера еще первого числа украшенной серебристой и голубой мишурой, было тепло. В ногах пушистым сугробом спала Икки, выбравшая хозяина по принципу «кто кормит». Аксонна даже подумывала завести собственную животинку, но если на Икки у нее едва хватало времени, то на нового питомца ему просто неоткуда было бы взяться. Ну да ладно. Надо вставать и засунуть Ларгентуму весь его элемент неожиданности в… омут. Анфорка подняла руку и наугад ткнула в потолок: так она обычно включала свет. Лампа, увитая серебряным дождиком, послушно зажглась. Оставив теплую постельку не застеленной на случай, если в сладкие объятия сна захочется вернуться, Радуга накинула халат и подошла к зеркалу, чтобы расчесаться. Она только на секунду прикрыла глаза, чтобы вспомнить сон, где она почему-то и зачем-то душила огурец, а на подоконнике уже сидел тепло одетый и в снегу Серафим, подвид сумчатый. - Только попробуй в сапогах на ковер, - вместо приветствия произнесла Аксонна, лениво проводя расческой по гриве, - ноги повыдергаю. Мне в прошлый раз еще от Дайвера досталось. - И тебе доброе утро. Почему и сижу я на подоконнике, Сонья – чтобы не трогать ковер. - Утро по определению не может быть добрым, если ты с утра пораньше явился. Существует день, чтобы ты знал. - На утро - это еще как посмотреть. - Никак не посмотреть, вали из моей комнаты. - Отчего же так невежливо? - Потому что ты опять вытащишь меня на мороз. Причем зная, что этого я страсть как не люблю. Ларгентум покачал головой. Такие перепалки возникали у них каждый божий день, и он даже к этому привык. - Не вытащу, не волнуйся. - Точно вытащишь. - Сонья, быть можешь, ты дашь мне самому озвучить цель своего визита? - А смысл? Как обычно: Радуга, пробеги по Азурексу полтора километра, окунись в Лию и отожмись девяносто раз. Можно подумать, я этого могла не выучить. - Выучить могла. Но я не по этому поводу. – Серафим поставил свою сумку на колени и выудил из нее здоровущую книженцию. – Помнишь, ты меня просила поискать чего-нибудь про ваших с Элу родителей? - С этого надо было начинать, – присела на кровать Аксонна, беря с тумбочки листочек салфетки. - Во-первых, мне показалось весьма и весьма любопытным, что ты ничего ни у кого не нашла толком. Спросил знакомых. Оказалось, после гибели Элексиса и Ариссы в инфосети Азурекса был выпущен специфичный вирус, который полностью стер все нефизические изображения и упоминания что их, что отца Элексиса, то есть, твоего деда, Танитарра. Кто-то очень хотел уничтожить саму память о них. - Мой дед тоже был ранжером? - неподдельно удивилась анфорка. - И даже прадед, - кивнул Ларгентум. - Аксилатен Эннобили, один из первых анфоров. Более того, он был даже Аватаром - Аватаром Веры, если быть точнее. - Вот это ничего себе. - Во-вторых, я все-таки посидел пару вечеров в Архивах и нашел кое-что более... конкретное. У Алаэнора еле-еле выпросил. Держи, - протянул сталкер вытащенную книжищу, - она еще холодная. - И в снегу, - буркнула анфорка и, отложив автоматом полусобранного дракончика, приняла фолиант и положила на колени. Тот не был подписан, зато обернут в красивую кожаную обложку с позолотой. – И что это конкретно? - Это летопись, которую ведет Алаэнор от руки, - пояснил Ларгентум. - Здесь отмечены не только принимаемые-выбывающие ранжеры, но и выполняемые нами контракты, а также прямая линия оппозиции Тертаррилам. И Элексис с Ариссой внесли весьма хорошую лепту. Начиная с восемьсот четырнадцатой страницы и заканчивая девятьсот пятидесятой. - А что на девятьсот пятидесятой? – полюбопытствовала Радуга, листая белые, тяжелые страницы, действительно вручную исписанные старательным этерианином без единой помарки какими-то очень четкими чернилами. - На девятьсот пятидесятой ранжеры Северное Сияние и Амазонка погибают от руки Дираэля Тертаррила. Ну да, а что еще было ожидать. - Занятно… что ж, на досуге почитаю обязательно. – Книжища перекочевала на прикроватную тумбочку, и Аксонна пристально посмотрела на наставника. – А что ты сам можешь сказать о моих родителях? Ты наверняка их знал. Ларгентум ответил не сразу, и анфорка тут же сдвинула брови: если Фенариус молчит, то это нехороший знак. - Знал, - односложно, что тоже не было в его манере, все-таки ответил сталкер. - Не особенно близко, разумеется. Ариссу вообще едва-едва, мы виделись, может быть, дважды всего. Но касательно Элексиса... что-то... осталось. - И что осталось? - Кое-что осталось. Говорил я это Элу, скажу и тебе: о мертвых говорят либо хорошо, либо ничего. Опять же, я знал Ариссу исключительно как ранжерку Амазонку, которая есть, но меня никак не касается, а вот что касается твоих отца и дяди, то лучше мне промолчать. - У меня был еще и дядя?! - чуть ли не вскрикнула Аксонна. - Ты вообще можешь информацию цельно излагать? - У Элексиса был младший брат, Илунар, но... с ним история тоже сложная. Аксонна яростно покусала губы, сгребла к себе бедного салфеточного дракончика. - Ларгентум, - прямо посмотрела она на Серафима, - ну пожалуйста. Я почти два века ничего не знала о своей настоящей семье, неужели я не имею права знать о своих родственниках чуть больше их имен? - Понимаешь, Сонья, - Ларгентум стиснул руки у своих колен, - тебе и Элу достаточно знать только то, что ваши родители погибли не зазря. Остальная правда… может ранить. И перечеркнуть все светлое, что вы о них помните… или, по крайней мере, что помнят другие. - Пусть истина болезненна, но все же это истина. А ложь, как бы сладка она ни была, останется ложью. - Это не ложь. Тебе просто не рассказывают всего. - Ты же знаешь, что рано или поздно правда вскроется! И тебе самому же будет стыдно, что ты не рассказал всего, когда это требовалось! - Хорошо, хорошо, - поднял ладонь сталкер. – Я расскажу. Но – когда придет время. Ты еще для этого не готова. Как и Элу. У Алаэнора и магистров можешь даже не спрашивать, - сразу сказал он, как только Аксонна открыла рот, - они придерживаются той же политики. В общем, неважно. Я дал обещание: в свое время я все тебе расскажу. Аксонна закусила губу, подтягивая к себе ушедшую на подушку теребить лапой бумажного дракончика Икки. Она бы хотела вытрясти из наставника всю правду, все до последней детали вплоть до формы носа ее отца, но анфорка понимала, что, возможно, Ларгентум прав. Радуга слышала о своих родителях крупицы, но крупицы исключительно хорошего: Арисса была великолепной шпионкой, была доброй и красивой женщиной, а Элексис – самоотверженным воином и могущественным магом-астралитиком, очень мало кому равным по силам. Конечно, никто не идеален, но подобного рода недостатки вряд ли бы кто стал тщательно скрывать. Владимир говорил: о мертвых - либо хорошо, либо ничего, кроме правды. Ранжеры, как и Ларгентум, очевидно, считали так же. - Но пришел я не только летопись дать, - прервал затянувшуюся паузу Ларгентум, вырывая Аксонну из круговорота мыслей. - Файксар сказал, к вечеру нам с тобой поступит контракт. Твой первый боевой вылет. Подробности выяснятся попозже, но готовиться я бы посоветовал тебе уже сейчас. Так что... извини, что пришлось испортить начало каникул неприятной новостью и моей не менее неприятной рожей. - Да ничего, - вздохнула Радуга, принимаясь за плетение косы. – Новость по определению есть новость, хорошая она или плохая… а твоя якобы неприятная рожа – все же какая-то стабильность. Так, - перекинула она, передумав, недоплетенную косу себе за плечо, - когда ждать подробностей? - К трем-четырем часам пополудни. – Ларгентум приподнял ноги, когда к сапогам сунулась носом любопытная Икки. – С нами полетят еще Элу и Алексис. Последний к тебе в пекарню и сунется, дабы все сообщить. - К Новому году хоть успеем все закончить? – взмолилась анфорка. – Дайвер такой праздник готовит, очень не хочется пропустить! Ты наверняка слышал раньше меня! Я никогда не была на балу-маскараде! А Дайвер обещает, что там будет что посмотреть! - Как скажешь, - фыркнул Серафим, забирая кошку на колени и позволяя ей прописать в порыве страстной любви к посетителям твердым лобиком себе в челюсть. – Ай. Контракты вообще длятся когда как и когда сколько. Но я тоже надеюсь, что вернемся до Нового года. Кстати, я так и не возьму себе в толк, что бы ты хотела по случаю? Модных нарядов ты не любительница, от духов постоянно чихаешь, прочую косметику не любишь. Книга – слишком сухо, ювелирные украшения – слишком вычурно, сладким подарить – повторюсь с Дайвером, а повторяться не в наших обычаях. - А как насчет… - О родителях потом расскажу, я же обещал. И потом, это все равно не то. - Хм. – Аксонна поднялась и отлепила Икки от наставника. – А ничего больше не могу придумать, если честно. У меня есть все, что мне нужно. Большего я никогда не требовала. А ты чего хочешь? - неожиданно выпалила Радуга. - Я? – Теперь в ступор впал сталкер. – Да, в принципе, мне тоже ничего не нужно. - Нужно-нужно. Хотя бы те же резинки на дреды. Ты их постоянно теряешь: что ни день, то новые! - Резинок у меня достаточно, - покачал головой Ларгентум. – А вообще, раз ты спросила… наверное, я бы попросил фикус. - Что? – подняла брови анфорка. – Фикус? Зачем? - Ну как… - Сталкер качнул головой на Икки. - А вот зачем кошек дома держат? - Они мышей ловят. Ну, еще мурлычут, и потискать можно. - А для сталкеров мурлычут фикусы. Так сказать. Мышей, правда, не ловят, и потискать вряд ли потискаешь, но тембр их... звучания очень приятен. Аксонна сперва хотела покрутить пальцем у виска, но передумала. - Тогда надо подумать. - А с тобой… пожалуй, я тоже что-нибудь придумаю. Что-то для повышения твоей организованности. До того мига, как кинутая Аксонной в него Икки коснется его лапами, сталкер успел исчезнуть во вспышке телепорта-скачка. - С… сударь, все равно на ковер с ног накапало… --- Убедившись, что в пекарне справятся без нее, Аксонна тепло оделась и вылезла на улицу. Вообще, судя по тому, что зимой к Дайверу стало набиваться просто огромное количество народу, она бы не отделалась, но предприимчивый марон недавно забрал у Элу заказанную машину для выпечки и сократил половину своего "пролетариата". Остальная половина занималась глазировкой пирожных, закачкой крема и джема в эклеры и так далее, а также варкой кофе, на который в зиму также пошел огромный спрос. Ну кому не хочется с мороза занять в уютном, сладко пахнущем корицей и имбирем, зале укромное местечко у окна, заказать пирожное и кофе с веселым рисунком на взбитых сливках и наслаждаться разливающимся по венам теплом, пока за окном бушует вьюга или просто холодрыга? На улице не было сильно холодно, тянул слабый ветер, и ранжерский плащ отлично защищал хозяйку от неприятных дуновений зимы. Местные умельцы, как и Дайвер, уже с первых дней декабря развесили иллюминацию на деревьях и домах, Алаэнор с помощью малышни налепил снежных фигур и вдохнул в них жизнь. Здесь можно было различить сталкерского духа зимы Эрайзора, который мирно беседовал с сидевшим на лавочке рядом Поларисом. Были тут и террианские Дед Мороз и Санта Клаус, то и дело затевавшие споры. Кружили веселые маронские феи Силенто, Гласио и Сонджо, которые пели новогодние гимны. Был белоснежный акх’айский барс Ир-Рииджи, ставший любимцем многочисленной детворы. Присутствовала эльдарская Мать-Луна, которая тут же приманила к себе птиц и животных. Еще очень много богов, духов и прочих воплощений холода, сотворенных этерианином, было по всему Азурексу, аж глаза разбегались. Сам Алаэнор нашелся на улочке Содружества, окруженный стайкой любопытных ребятишек, и ваял он из очередного снежного валуна очередную скульптуру, значительно отличающуюся от других. Это была, судя по гибкой и округленной в области груди фигуре, чья-то богиня, но длинные ее и босые ноги обвил длинный, с широкими плавниками хвост, а из спины выступали великолепные перепончатые крылья. Голову богини венчала огромная, из двух сросшихся плавников «корона», и лицо ее что-то напевавший Скульптор сейчас заканчивал. - Здравствуй, Алаэнор! Привет, ребятишки. Как прогресс? - Почти закончил я свою работу, но это видишь ты сама, - пророкотал этерианин, шлифовавший тонким своим скальпелем длинный нос богини. – Это требует большой заботы и терпения, которым, как повезло, владею я. - Действительно… - Аксонна задумчиво посмотрела на скульптуру. – А кто это? - Память о ней почти стерта уже давно. – Еще штрих, высекавший высокую скулу. – Богиня и Королева фаревейлов она, и владеть их королевством ей дано. Она погибла - и уснул ее народ. Вероломно и безжалостно… ну вот, - кивнул Алаэнор, углубив пухлые губы Королевы. – Ее любили фаревейлы нежно, голос был ее слаще меда. Она приводила и дожди, и бури снежные, и ни разу не пришло неурожайного года. Но гроза пришла, - вздохнул этерианин, проводя тончайший обод века правого глаза фаревейлы, - и Королеву убила. Королевство ее поработила. Ее дочерей она погубила, невинную кровь в Озеро Душ запустила. И Озеро вздулось, завыло и взбилось, грозе оно так и не подчинилось, поглотило водою оно все, что было вокруг, и исчез фаревейлов мегаполис внезапно и вдруг. Королева пророчила: те, кто принесет ей вечный холод, в цепи облекут ее народ. Проклят Утопленный город. Но вновь разбудит его та, что несет Любви алмаз - Ее Величество, Королева Златых Влас. Алаэнор шумно выдохнул, и Королева фаревейлов вздрогнула, стряхивая лишний снег. Глаза ее блеснули ярким золотым, и она, держась за данную ей Скульптором руку, вышла из сугроба. - Я рад видеть тебя, Самара, - вежливо поклонился этерианин. – Ты снова здесь – ни поздно, ни рано. Скульптура склонила голову в ответ и открыла было рот, но оттуда не вылетело ни звука. Королева протянула руку, и Алаэнор вложил в изящную пятипалую ладонь красивую, украшенную жемчугом и тонкими золотыми полосками ракушку. Ракушка оказалась вставлена в неглубокую ямку на груди фаревейлы, и она заговорила. Голос ее, и в самом деле, был прекрасен. Он был похож на касание струн самой тонкой арфы, был мягок, как пух двухдневного птенца, был сладок, как сахарные леденцы, выдавая в Королеве самую настоящую сирену. - И я рада встрече, Алаэнор. И рада вновь, хоть на короткое время, вернуться в мир живых. Как и каждый год. Снежная Королева взяла создателя под руку, и они, мирно беседуя, удалились в сторону Ольхового бульвара. Аксонна улыбнулась им вслед и направилась дальше. Но спокойствие ее не было долгим. С громким воплем «БЕРЕГИСЬ!» сзади врезалось что-то весьма увесистое и снежное, опрокидывая ее в сугроб и глубоко в него впечатывая. Спросонья заголосив, анфорка дернулась, пытаясь сбросить неожиданный груз со спины, и заплевалась, так как набрала полный рот снегу. - Извини! Извини, я сейчас! – заговорил груз голосом Авака и сместился в сторону. Сталкер аккуратно вынул подругу из снега и виновато улыбнулся, отряхивая ее от белого пуха: - Плохой из меня летун, прости. За спиной его и в самом деле блестели в отсветах фонарей белоснежные крылья Аватара. Хоть Ларгентум и учил Авака летать, у принца это получалось не очень хорошо. Кедр научился держаться в воздухе и даже двигаться, но противостоять ветру пока не мог, почему, наверное, Авак и решил тренироваться самостоятельно дополнительно, в снежную погоду, хотя это ему запретили и Ларгентум, и Ратенту, и Файксар. - Авиатор хренов, - буркнула Аксонна, отряхиваясь уже сама. – Тебе же нельзя летать в таких условиях! Даже служба погоды сегодня ничего не делает. - А когда мне еще тренироваться? – развел руками Авак. – Я должен продвигаться вперед, а так я так и буду падать от малейшего ветерка! - Зато хоть цел будешь. И я буду. - Это была случайность, - надулся сталкер. – Я хотел упасть в снег, а тут ты попалась. - А если б я чего хрупкое несла? Авак не успел ответить: он резко вдохнул и указал куда-то наверх. Аксонна обернулась и прищурилась, пытаясь углядеть, на что же показывает Кедр. Столь острого зрения у нее не было, но она сумела различить, что с высокого шпиля Академии и прыгнула чья-то темная фигура. Но в этом, с первого взгляда, самоубийце этом было что-то неправильно. Он прыгнул не лицом вперед, но назад, грациозно изогнувшись в спине и устремившись головой вниз. Силуэт его блеснул облекающим его тело коконом видоизменяющейся оболочки, и прыгун легко, словно это давалось ему с рождения, спланировал куда-то вниз на великолепных темных крыльях. Авак недовольно поджал губы. - Мне не положено такое говорить, но твой наставник – сука. - Не могу не согласиться, - фыркнула Радуга, продолжив свой путь. - Крылья убери. Сталкер сосредоточился, и крылья его, тоже ярко засветившись, пропали. - А куда ты, кстати, направляешься? – полюбопытствовал он у подруги, поравнявшись с ней. - Та как-то никуда. Просто пинаю ху... эм, бездельничаю. Вечером улетаю на первый контракт с Элу, Алексом и, как ты выразился, сукой. - Я надеюсь, ты ему не скажешь? - А смысл? Я его так каждое утро называю, привык уже. - А что за контракт-то? - Да чтоб я знала. После полудня обещали сказать. Правда, когда этот полдень, черт его разберет, - пробормотала Аксонна, запрокидывая голову и вглядываясь в снежно-черную мглу зимнего неба. Авак вежливости ради посмотрел туда же, и сверху же мягко приземлился, убирая свои крылья, Ларгентум. – Снова привет, Баумгартнер. - Сонья, Авак. - А кто такой Баумгартнер? – не понял Авак. - Неважно. Чего хотел, капитан Доставучесть? Фелликс фыркнул, за что получил недовольный взгляд учителя по полетам и поспешил убраться. - Вот ему настучать хотел за несанкционированный полет, - ответил Серафим. – Но раз убежал, пусть бежит. И, Баумгартнер из стратосферы сигал. - Ботан. Так-то и ты летал несанкционированно. - То есть?.. - Мы видели твой полет шмеля. Ай, Ратенту настучит, как узнает! - Не настучит, но не надо трогать Ратенту. - Не будем, если ты мне скажешь, какие на Лами’иде зимы, – вдруг сказала анфорка. - Это смотря где, - пожал плечами Ларгентум, слегка удивленный таким вопросом. – Если ближе к экватору – само собой, толком от осени не отличишь, каша одна на улице. А углубляясь к полюсам, к ледяным океанам… там, конечно, снежный ужас. Я бывал как-то в городе, что находился в субарктическом поясе, так там градусов так минус пятьдесят-шестьдесят стукало, на бровях сосульки висели. Я из гостиницы не выходил, а местные только смеялись. Короче, плохо я съездил. - Морозовосприимчивое вы существо, Фенариус. - Виновен, что ж. - А сколько тебе тогда было? Ну, когда ты в том городе побывал? - Сто с небольшим, если я не ошибаюсь. - На Терре в такие морозы дети гулять ходят. Занятия, понимаешь, в школе отменяют, а они в снежки играют. - Ха-ха. - Разница менталитетов, вот и все. А вообще зиму я тоже не люблю, - сморщила нос, когда на его кончик холодной каплей осела случайная снежинка, Аксонна. - Почему же? – удивился Ларгентум. - Это хорошее время года. Природа засыпает. И готовит самые свои красивые наряды, самые яркие и сочные краски, чтобы красоваться ими всю весну, все лето и всю осень. И вновь прячется в снежную шубу безмолвия и сна, чтобы на следующем витке бесконечно повторяющейся спирали времен года оказаться еще краше и милее. Любое время года замечательно, Сонья, просто не все могут разглядеть и осознать все это. - Красиво говоришь, но я могу осознать холод, - проворчала Радуга, поежившись от очередного порыва ветра и присев на слегка припорошенную снегом лавочку. – Я могу разглядеть, что множество живых тварей, не впавших в спячку, голодает и мерзнет. Да и из той не все выходят. - Это естественный отбор, - покачал головой Серафим, присаживаясь рядом. Сняв с рук вязаные варежки, которые он по старой привычке надевал поверх еще одних, он без вопросов надел их на ладони ученицы, которая снова забыла перчатки. – Слабый и глупый погибает, сильный и дальновидный выживает. Тут ничего не попишешь. Выживали бы все – не хватало бы пространства и пищи для всех, не выжил бы никто – апокалипсис уже какой-то. Палка о двух концах, кажется, оно зовется, или как-то так. Аксонна вздохнула, прижимаясь плечом к наставнику. - Я знаю. Всех не спасешь. Но я не об этом. - А о чем же? - Зимний холод всегда напоминает мне о моей тюрьме, - закрыла глаза анфорка, устраиваясь поудобней. – Как ни было бы холодно здесь, там было гораздо холодней. - «Вектор», – тихо произнес Ларгентум. Радуга молча кивнула. - Ты никогда не делилась... подробностями. Возможно, сейчас? Может, полегчает. - Я уже рассказывала. Элу. Легче не стало. И потом, если уж так сильно хочешь все узнать, то просто вломись мне в мозги. Я знаю, ты умеешь. И не начинай про "невежливо", я разрешаю. Сталкер взглянул на Аксонну, на ее стиснутый в неприкрытой задетости рот. А потом сделал то, чего прежде не делал: слегка приобнял за плечи. - Пожалуйста. Я не хочу, хотелось прорычать Аксонне, практически в вызове задравшей голову к наставнику. Я не буду, хотелось ей выкрикнуть ему в лицо, вечно терпеливое и немало раздражающее этим, вырваться из этой странной хватки и сбежать. Я не стану, прикусила она губу. А потом Аксонна подумала: а кому еще ей рассказать, как не Ларгентуму? Разумеется, она рассказала Элу, ближайшему для нее живому существу, ее родному брату, с которым она делила материнскую утробу. Между ними была особеннейшая связь, которую никто не ставил под сомнение. Но связь была и между ней с Серафимом. И еще какая. Вроде бы чужие друг другу, отличающиеся как небо и земля, но в то же время как будто отражения одного и того же. Дайвер все ухмылялся насчет яблока и яблони, однако все понимали, что в любой шутке есть доля правды. А правда была в том, что за эти четыре месяца не было ни дня, который бы Аксонна и Ларгентум провели хотя бы без единой встречи. Учеба и тренировки разумелись сами собой, но ведь они достаточно много и просто общались - и вживую, и в переписках. Элу был для Аксонны опорой и родичем по крови, но Ларгентум, несмотря на все их - и нередкие - перепалки и исключительное упрямство с обеих сторон, был для нее таковым по духу. С самой первой встречи анфорка заметила это и была уверена, что он тоже чувствует это родство. Кто-то сказал бы, что это объясняется схожестью их профилей, но Аксонна прекрасно понимала, что дело не в этом. Не только в этом. Она никогда не спрашивала причин тому. Или сама знала их где-то глубоко внутри, или понимала, что ни ей, ни ему не будет разницы, будут ли эти причины наконец озвучены. Но что Дайвер, что Алексис, знавшие Ларгентума всю его жизнь, в голос утверждали, что он никогда так себя ни с кем не вел. У него были и друзья, и ученики до Аксонны, однако никто из них не засиживался у сталкера дома просто за очередным разговором - ни о чем, казалось - до глубокой ночи. Никто из них не мог в любое время дня и ночи написать Серафиму по абсолютно любому поводу и получить отклик практически сразу, будто бы сталкер всегда ждал - или просто знал? - что Радуга прямо вот сейчас, в четыре утра, взяла в руки комм и печатает ему очередной вопрос. Но никто из них и не попросил Ларгентума о том, о чем попросила его Аксонна. Он казался ей образцом спокойствия, всегда находящим нужные слова, и Радуга уже ждала, что сталкер столь же буднично, например, перенаправит ее к более сведущему Алаэнору. Но в этот раз Ларгентум откровенно потерял дар речи, уставившись на ученицу так, словно она плеснула ему в лицо ледяной водой. А когда все же снова овладел собственным языком, то лишь очень осторожно поинтересовался, уверена ли Аксонна в том, что понимает, о чем именно она его просит. Она молча кивнула. Телепатическая архитектура, как выразился Ларгентум, Аксонны, изуродованная "Вектором" до состояния, когда одно прикосновение ее разума к чужому так или иначе отзывалось недюжинной болью в оба конца, разумеется, не правилась по мановению руки. Она служила полуфизическим отражением полученных анфоркой во время плена психотравм, как круги по воде от упавшей капли. И если они намеревались исправлять одно, то и другое тоже должно было быть не стерто - скорректировано. Это не было аналогом квалифицированной и, как и положено, размеренной психологической помощи длиной в целый курс, но несло в себе то, чего хотела Аксонна - избавление от монстра, которого пытался вырастить в ней "Вектор", который дремал в ней - и который уже выглядывал наружу. Ратенту смотрел ему в глаза. И Ларгентум тоже. Для задуманного все равно требовалось время. Специально для этого Ларгентум взял себе двухнедельный отпуск и выбил таковой Аксонне, которой полагалось на это время, по сути, у него жить. Дайвер, Алексис, Ками и Авак подозревали, что что-то тут неладно, Элу и вовсе в лоб спросил, что за чертовщину они задумали, но анфорка сумела кое-как отбрехаться насчет "особого проекта", в который был посвящен только, внезапно, Кристофер. Каким образом вечно недовольного и стремящегося к избеганию любых рисков Авиценну Серафим сумел уговорить помочь, осталось тайной. Кристофер предоставил целый ящик пакетов для капельницы: восполнение жидкости и электролитов, дефицита витаминов и микроэлементов, успокоительное, но сам не полез и в целом пообещал держать все в тайне. Отсутствие внешних раздражителей было критически важно, и во имя этого Ларгентум, как только Аксонна переступила порог его дома, закрыл все двери и окна и отключил всю связь, что они имели. А потом для Аксонны началась не сравнимая ни с чем и никогда пытка. Двое суток, не прерываясь, они ломали старые установки "Вектора". Ну... как, они. Ларгентум ломал - очень осторожно, по чайной ложке, чтобы не сломать ей разум, не превратить в пустую оболочку, в овощ, просто тело. Аксонна орала, вопила, рыдала и выла от боли, как дикое животное, корчилась и билась в ремнях, которыми сталкер накрепко привязал ее к кровати в гостевой спальне. Ее рвало, корчило, ломало, из носа и ушей лилась кровь, но сталкер не отпускал ее. Он заново строил новые границы, новые барьеры - не искаженные насилием и травмами, но чистые, голые, свободные от условий, которые могла потом поставить Аксонна сама. Когда же Ларгентум закончил, сам едва не отдав концы от напряжения и истощения, Радуга лежала безжизненным пластом под капельницами и висела не то чтобы между жизнью и смертью, а где-то на грани собственного сознания, где она вроде бы осознавала себя, но буквально не могла даже думать. Кристофер, все-таки не сдержавший своего беспокойства, на пятую ночь проскользнул проверить "due morti suicidi", а прознавшие, что Тэллони прямо замешан в заговоре Ларгентума и Аксонны, Элу, Алексис и Дайвер вломились вслед за ним. Узнав правду от все еще похожего на обитателя морга Ларгентума, они оказались в шоке, но дело уже было сделано. Позже узнали Алаэнор, Ками, Авак. Фелликс и вовсе чуть с ума от ужаса не сошел и орал на Серафима такое и так, что его пришлось силой выволакивать из дома. Но Аксонна, будь она в состоянии, была готова лично наорать на всех несогласных сама. Это было ее решение исправить больной рассудок. Ее решение довериться Ларгентуму, который даже спорить с ней не стал, не стал отговаривать, посылать куда-то к кому-то еще, а согласился помочь - совершенно даром: он даже запретил анфорке поднимать впредь тему ее благодарности. И Серафим сделал всё так, как было нужно. Только на восьмой или девятый день, когда новая, свежая архитектура наконец встала на место и чуточку прижилась, Аксонна как никогда ясно почувствовала присутствие другого телепата - прикосновение мыслей Ларгентума. И больше не как тычки ножей в кору мозга, но как будто бы дуновения теплого ветра. Все еще восстанавливающийся после, мягко сказать, изнурительной процедуры плетения разума, сталкер сидел у ее кровати, сторожа и слушая каждый вздох ученицы, пока Алексис и Дайвер гремели чем-то на кухне внизу, и... молил Мать-Богиню, чтобы Аксонна наконец проснулась. И она проснулась. И пожаловалась, что запах снизу такой хороший, что она готова Фенариуса, который подскочил от звука ее голоса так, словно его током ударили, прямо тут сожрать. Как она могла после такого ему не доверять? Никак, фыркнула мысленно Аксонна. И заговорила. - Мне было почти восемнадцать. Я закончила местную школу. Мы с Байэлом, моим приемным отцом, хотели полететь на Залиссию, куда я мечтала полететь всегда. Кольца прекрасны, ты сам это знаешь куда лучше меня, но лететь туда очень долго, тем более на нашем стареньком субсветовом звездолете. Мы не сильно были богаты, но я ни в чем никогда не нуждалась. Пусть Байэл украл меня у предназначенной мне приемной семьи, я благодарна ему за хорошее детство. Потому что дальше начался для меня ад. Который до сих пор является мне в кошмарах. Я на выпускном своем была... отошла в сторону, хотела подышать воздухом. И меня остановили какие-то люди. Они спросили мое имя и, услышав его, брызнули мне в лицо какой-то гадостью. Я этот запах не скоро забуду… в общем, очнулась я уже там. Это был обитый металлом куб, в котором была металлическая же кровать, металлический стол, все из металла, холодного и злого. А потом пришел он. – В глазах Аксонны блеснула искренняя, почти животная ярость. – Вега. Глава этого проекта. Он уверял меня, что мне нечего бояться. Говорил, что если я буду слушаться врачей и тренеров, то он меня отпустит. Папа, Байэл будет мной гордиться. Вся наша раса будет мной гордиться. Какая же была это ложь! Вега хотел создать абсолютное оружие. Монстра, который мог внедриться куда угодно и убить кого угодно. Чудовище, которое было бы покорно лишь ему. И ведь он почти достиг своей цели. Мне дали задание, лишь выполнив которое, я была бы готова к выполнению планов Веги. Я должна была сломать мою клетку. Физически и ментально. Для этого меня выматывали тренировками, на которых я ломала конечности и себе, и моим противникам, кормили какой-то белой безвкусной хренью, которая держала меня на ногах все это время. Я пробовала ее не есть, но мне потом стали ее вкалывать, отчего я потом рук не чувствовала вовсе. Кололи еще и какую-то дрянь, много, часто кололи, и от этого я мало того что практически полностью теряла память и волю, так и зверела здорово: кидалась на стены, на окружающих, царапала сама себя, если никого рядом не было. А потом пришла сила. Я не знаю, откуда. Может, уколы дали о себе знать, тренировки… а может быть, моя ненависть к этим сволочам. Вега обрадовался, будто ему пятилетнему монорельс подарили. И он заставлял меня тренировать и это. Телекинез, - пояснила Аксонна. - Я до центнера поднимала свободно силой мысли, и из-за той жижи, которую мне вкалывали, даже не помышляла о том, чтобы этим блоком размазать моих мучителей по полу. Вега знал, что эта сила может и уничтожать, и много еще чего планировал. Но потом… как-то химики прошляпили. Или это мне помог кто, я не знаю. В общем, дозы того раствора, который подавлял мне волю, оказалось в тот раз недостаточно. И на очередной тренировке я сорвалась. Эта глыба раздавила в кровавую кашу пятерых, я разорвала еще троих. И побежала, круша все вокруг. Вега не высунулся – наверное, побоялся. Но всех остальных я убила. Вот этими руками. – Аксонна посмотрела на сложенные на коленях руки в фиолетовых варежках. – Я похоронила их проект. И себя саму. Спасибо «Аспидам», Ралли меня выходил. Я провела под землей, под какой-то мелкой колонией целую свою жизнь. Почти двести лет. Потом еще полтора года наверстывала с «Аспидами» все, что упустила. Говорить училась заново, историю учила… а дальше заказ на Дайвера, предательство этих змеюк, ну и… дальше ты сам знаешь. Ларгентум долго молчал, вглядываясь куда-то в темное, чернильное небо, и практически не шевелился. Аксонна снова запрокинула голову и посмотрела в его лицо, не зная, думает ли он о чем-то своем или просто опять завис. Во всяком случае, выглядело это странно. Хоть и случалось это раза два-три на дню. - Прости, - произнес, наконец, сталкер. - Что? - Прости меня, - повторил Серафим. – Знай я про «Вектор» побольше, я не был бы к тебе столь... жесток. - "Жесток"? Это что ты выдумал? Поверь, тренировки с тобой, хоть сейчас они для меня и неприятны, нисколько не сравнятся с «Вектором», - фыркнула Аксонна. – Твои требования мало того что хоть как-то приближены к реальности, они еще и смехотворно мягки в плане и времени их освоения. В «Векторе», если я не освоила какой-то нюанс за определенное время, меня жестоко наказывали. Ща! – Радуга стянула с правой руки надетую наставником варежку и закатала рукава плаща и свитера, показывая хорошо видные на бледной коже глубокие шрамы. – Помнишь их? Вот этот, на запястье – за то, что не сумела подтянуться до требуемой границы еще пять раз. Вот тут, по пальцам линией идет – видишь? – за то, что во время очередного укола дергалась. А от уколов у меня сгибы локтей и до тебя были и вовсе как у наркоманки какой. Никакая пластика их не уберет, футболки и майки толком не поносишь. - Не так плох бес, как его малюют, Сонья. - Черт. - Что? - Ты неправильно выразился. Надо «не так плох черт, как его малюют», не «бес». - А, ну… в общем, ты меня поняла. У твоих шрамов есть одно большое преимущество: они нанесены обычными, механическими движениями. Это можно сравнить с проведенной по листу бумаги линией от карандаша. А посему… - Более крупная ладонь Ларгентума накрыла ладошку Аксонны, и анфорка ощутила легкое покалывание на коже. Когда же сталкер убрал руку, на тонкой коже удивленно замершей Радуги не было ни единой полоски от шрамов. - …их можно стереть, - закончил, едва заметно улыбнувшись, Серафим. - Это оно… это… это как? – заикаясь, спросила Аксонна, прощупывая одну руку другой. Шрамы исчезли, на их месте была просто гладкая кожа. – Это что за магия? Я все Архивы вылижу, но найду это пособие! - Я просто подхлестнул твою собственную анфорскую регенерацию, - пожал плечами Ларгентум. – Природа, второй уровень, второй семестр. Хоть представление сейчас будешь иметь, что это такое. Потом и выучишь. - Потрясающе, - пробормотала Радуга вновь, опуская рукава, и надела варежку обратно. – А вот еще. Ты упомянул, что стираются только механические шрамы. А какие не стираются? - Нанесенные астральным оружием. Или обычным, вроде кинжала или меча, но усиленным астральным импульсом. Вообще такие раны заживают плохо и медленно, особенно если добавляется поражение ядом, а шрамы, да, остаются навсегда. И порой весьма болезненно напоминают о себе. Допустим, Кристофер и Элу после Златоцвета. Их шрамы останутся и будет побаливать… в непосредственной близости от тех, кто их им подарил. Аксонна потерла нос, вспоминая поведение того же Фенариуса у Златоцвета. - Это что же получается… когда рядом Дираэль, тебя не только болезненно колбасит, но ты еще и можешь угадать его близость к тебе в метрах и так далее? - Ты абсолютно права. А самый большой шрам, когда наш дорогой садист совсем рядом, еще и кровоточить начинает. - А почему? - Потому что от скрытой под ним раны я должен был уже давно червей кормить. Когда тебя разрубают пополам, обычно… не живут. Секунды две, три – и не живут. Болевой шок – вещь мощная. - А ты-то как выжил? - Я же рассказывал. - Без особых деталей, - надулась Аксонна. - Я их не особенно знаю сам, на самом деле, - тряхнул косичками Ларгентум. Анфорка ясно чувствовала что в прошлый раз, что сейчас его искреннее нежелание возвращаться к этому моменту своей жизни, но, как и она ему, он был с ней честен. Это было... неожиданно приятно. - Твой отец, Элексис, перекачал мне свою жизненную энергию, это и... законсервировало мою душу в теле. Временно заблокировало нервную систему, что ли, чтобы от пресловутого болевого шока мое тело не стало боле не пригодным для жизни. А потом зашивали. Много зашивали. Я несколько месяцев был без сознания. Алебарда Дираэля прошла ровно по нижним ребрам, поэтому кое-как приживали легкие, ткани… а вот ребра раздробило так, что их пришлось удалить. - А, вот почему у тебя такая завидная талия, - ухмыльнулась Радуга. - Оптимистка, - закатил глаза Серафим. Аксонна от души рассмеялась. Она не знала, как сталкеры вообще краснеют - Авак старательно прятал лицо, когда, например, понимал, что подруга заметила его очередное глазение на нее, Ларгентум в принципе ни одну тему не находил смущающей для себя (Аксонна же, напротив, красная по уши в первый раз отпрашивалась у него с нескольких из запланированных тренировок по причине ежемесячных для каждой женщины "giorni di calma", как предложил ей высказаться Кристофер - и Фенариус совершенно спокойно одобрил "читальные вечера" ученицы), а Файксар просто ненавидел все живое и вякающее в округе, и младшую Эннобили в том числе - но была уверена, что ее наставник оказался близок к тому. - Это очень правильная позиция, - ответил наконец он. - Ты столько перенесла, столько лет взаперти, под надзором психов-ученых, линчевателей-врачей и этого Веги, но ты живешь. Ты перебарываешь старую себя, ты улыбаешься, не потеряла стремления доверять. Если бы у меня была шляпа, я бы ее снял. - Я посмотрела бы на тебя в шляпе, - весело зафыркала Аксонна. - А что до меня... может быть, я просто больше не хочу быть одна. Хочу жить, а не выживать. И стремлюсь завести друзей, которые когда-нибудь смогут и помочь, и вступиться за меня. И на защиту которых могу встать я. – Радуга вновь задрала голову, заглядывая в лицо Ларгентума, и улыбнулась: - Тебя ведь я могу назвать своим другом? Что-то странное было в его глазах. У всех сталкеров холодные цвета глаз, даже у тех, у которых они золотистые, оранжевые или малиновые. Малахитово-зеленые Ларгентума не были исключением: Аксонна всегда ассоциировала их взгляд с прохладным ветром, гуляющим по июньскому лугу. Когда надо, было легче на душе, когда нет - становилось почти физически зябко. Файксар и Авак, с их серыми глазами, тоже были таковы. Файксар всегда как будто бы обжигал анфорку, когда уставлял на нее, а Авак, после того, как Фенариус "вправил ей мозги", как назвала произошедшее Аксонна, не разговаривал с ней неделю, а во взгляде его был режущий лед. Но всякий лед тает, и Авак тоже простил Аксонну за молчание. Теперь глаза сталкера вновь были тем мягким, теплым серебром, которым он всегда смотрел на нее. Тепло же во взгляде Ларгентума не ощущалось одно время вовсе. Но всякий лед тает. Она не была для него просто ученицей, не была дочерью магистра, который пожертвовал своей жизнью ради какого-то там паладина, не была очередной сестрой по оружию. Чем-то большим. Кем-то большим. - Это честь для меня, - наконец ответил, склоняя голову, Серафим.