It's just a game

      Фредерик Шопен — Nocturne B major, Op. 9 No. 3              Сцена первая: Вступление              Приемы Элинор Данброх всегда имели огромный успех среди высшего общества Нью-Йорка. Никто так элегантно не оборачивал скуку светских бесед в сверкающую обертку шика и блеска. И в тот вечер квартира Данброхов вновь собрала элиту Верхнего Ист-Сайда в своих стенах. Никого лишнего, только близкие друзья — здесь все друг друга знали, словно одна большая семья, укрепленная денежным равенством и скандальными сплетнями.              К вечеру дом был украшен пышными букетами белых лилий — островками снега в полумраке удушливого городского вечера. В глубине обставленной темным деревом гостиной играл рояль — второй ноктюрн Шопена, — и мягкие переливы нот вплетались в разговоры гостей.              Свечи дюжинами сверкали везде, куда ни падал взгляд, и отражались во всем вокруг. Их огоньки плясали на золотых подносах официантов, скользили по ремешку ролексов пожилого господина, рассеивались радужными искрами в восхитительном колье молодящейся светской львицы и тонули в пузырьках бокалов с шампанским. Cheers!              Хозяйка вечера легко скользила от одного гостя к другому — прохладная приветственная улыбка, невесомый поцелуй в щеку. Элинор Данброх была живым воплощением старых денег, любимицей местной публики. Стройный силуэт в струящемся темно-зеленом шелке, проницательные карие глаза и породистый прямой нос.              Элинор Данброх являлась образцом аристократизма и дипломатии. Ее никогда ничего не злило и не расстраивало. Кроме, может быть, ее дочери. Но обо всем по порядку.              — Я устала ссориться с мужем. Он учился в Принстоне, а я в Гарварде. Ну вы сами понимаете. Что до нашего сына, так ему вообще все равно. Он воспринимает этот вопрос так, будто мы предлагаем ему выбрать, в каком из двух ресторанов поужинать! — пожаловалась миссис Гринлиф.              Гости ещё продолжали прибывать, но пришедшие к началу выпивали уже по второму бокалу шампанского, и ист-сайдские дамы, сгрудившись у столика с канапе из лосося, завели одну из своих любимейших тем — выбор колледжа для отпрысков.              — Не доверяй такой важный выбор ребёнку, если сама знаешь, как лучше, — авторитетно заверила миссис Данброх. — Моя Мерида после школы поступит в Браун. Первое время передо мной стоял вопрос: Браун или Йельский университет. Ведь Браун — это семейные традиции, а Йель, в первую очередь, дисциплина, — дамы внимательно кивали. — Но потом твердо решила — Браун. А там, кто знает, может, нас будет ждать свадьба. Хорошо бы устроить ее весной.              На последних словах ее речь утонула в дружных возгласах восторга и умиления.              — Ох, весенние свадьбы самые красивые!              — Хикс замечательный мальчик, Элинор!              — Они с Меридой чудесная пара.              Что же до самой Мериды, та стояла у бара, прожигая мать угрюмым взглядом с другого конца гостиной.              Как же хорошо Элинор все устроила, все решила, расписав ее жизнь на несколько десятилетий вперед. Вот только Мериду забыла спросить, устраивает ли ее такой расклад. Элинор вела себя как всегда: решала за дочь все, начиная с того, что ей носить и заканчивая тем, что ей говорить.              Перед тем как спуститься сегодня к гостям, Мерида провела битый час, сражаясь с матерью за выбор наряда. Винтажный костюм от Chanel — исход не в ее пользу.              «Зеленый очень идёт рыжим волосам», — отметила Элинор.              Пусть это и было правдой, Мерида терпеть не могла все эти старомодные костюмы от Chanel. В них она чувствовала себя то ли старухой, то ли фарфоровой куклой. А с ее кудрями, голубыми глазами и пухлыми губами второе сравнение было как нельзя близко.              В детстве она разбивала таким куклам головы, демонстрируя (помимо своей кровожадности), что никак не желает с ними ассоциироваться. Но до взрослых ничего не доходило так просто.              Она залпом осушила бокал с рубиново-красным Шато Латур. Надо было как-то перенести этот вечер.              Мериде и ее друзьям повезло родиться в семьях, где пьют так же запросто, как сморкаются. Их воспитывали в европейском стиле: если не мешать ребенку пить, он не станет алкоголиком. Детям разрешалось пить когда угодно и что угодно, лишь бы хорошо учились, прилично выглядели и не позорили имя семьи. То же касалось секса и наркотиков: внешне всё пристойно — делай, что хочешь.              Мерида поставила пустой бокал на стойку, и тотчас же новый, наполненный, оказался в ее руке — персонал здесь был обучен предвосхищать желания.              — Твоя мать превзошла себя, — раздалось по левое плечо.              — Не думаю что такие вечеринки тебе по вкусу, Филипп, — Мерида не обернулась. Она хорошо знала этот голос с манерно растянутыми гласными, которые с головой выдавали аристократа, слишком долго прожившего в Англии и слишком старающегося это скрыть.              — Ни шлюх, ни наркотиков, — согласился Филипп, облокачиваясь о барную стойку с видом человека, которому здесь всё принадлежит — включая, возможно, и саму Мериду, судя по тому, как его взгляд скользнул по ее ногам. — Однако я люблю, когда вокруг красиво.              Мерида лишь фыркнула.              Филипп Феррерс, следующий граф Дерби, и по совместительству один из ее школьных друзей, был голубее, чем кровь, текущая в его венах. Он был голубее, чем Элтон Джон, Рики Мартин и Эзра Миллер вместе взятые, однако по натуре своей являлся экспериментатором. Мериду это забавляло.              Мимо них проскользнул официант с полным подносом бокалов, и Филипп мгновенно перестроил маршрут, пристально проводив глазами его пятую точку. Минутное помрачение было окончено, и небо вновь прояснилось над горбатыми горами.              — Кстати о шлюшках, — вдруг вспомнил он. — Где же наша R.?              — Звони ей, — велела Мерида, и Филипп послушно полез за телефоном в карман. — Не хочу, чтобы она избежала наших страданий только потому, что добренькие родители не заставляют ее тут торчать.              Пока Филипп безо всякой пользы выслушивал гудки левым ухом, Мерида продолжала с мрачным мазохизмом наблюдать за своей матерью.              — Что новенького? — поинтересовался Филипп, пряча телефон за отворот красно-синего пиджака.              До R. он так и не дозвонился, что было абсолютно ожидаемо.              Мерида ничего не ответила. Тогда Филипп, проследив по направлению ее взгляда, понимающе кивнул:              — Уже выбрали свадебное платье? — И, когда Мерида с тяжелым неодобрением в глазах повернула к нему голову, добавил: — Для Хика, разумеется. Ты наденешь черный фрак, как сексуальная Донна Тартт.              Мерида лишь покачала головой, пряча за бокалом неохотную улыбку.              — А Донна Тартт для тебя недостаточно сексуальна?              — Да, пока у нее нет члена.              — Похоже, мне действительно придется за него выйти, — заметила Мерида задумчиво. — Может, он умрет от загадочной болезни через годик-другой.              Они глупо захихикали, и Мерида наконец почувствовала, что начала пьянеть.              — Легок на помине, — Филипп коротко указал стаканом виски в сторону выхода. И Мерида, заметив Хикса, улыбнулась — отчасти своему бойфренду, отчасти уже отыгравшей шутке.              Сегодня его темные волосы были гладко уложены, рубашка идеально выглажена, и весь он походил на модель из каталога Ralph Lauren. Вот он — самый ухоженный, самый чистенький мальчик в мире. Таким Нью-Йорк его видел только когда в город приезжал его отец.              Запонки тускло сверкнули в воздухе, когда Хикс помахал ей рукой, подзывая к себе.              — Чего это он? — Мерида оставила бокал на стойке бара и направилась сквозь зал к нему навстречу.              Сцена вторая: Game over              — Что такое? — спросила она, когда Хикс вытянул ее за руку из гостиной.              Их шаги гулко разносились по мрамору шахматных полов, пока не замерли в самом центре пустого холла.              Здесь было значительно светлее, и Мерида капризно поморщилась. Огромная люстра свисала сверкающим дождем хрустальных искр с высокого потолка и приумножалась в широкой веренице зеркал.              Через плечо Хикса Мерида увидела в отражении их обоих.              Красивая пара, склонившаяся навстречу друг другу за каким-то лишь им известным секретом. В зеркалах этот момент казался куда более загадочным и значительным, чем был здесь.              — Я хотел поговорить с тобой.              Он вынул из кармана брюк до боли знакомое Мериде кольцо. Изумрудный камень блеснул в свете люстры, и она запрокинула голову, усмехаясь с напускной досадой.              Она хотела бы быть рассержена на него за то, что он решил вспомнить об Игре прямо сейчас, на мамином званном вечере. Но на деле была лишь страшно благодарна за то, что Хик явился развеять ее смертельную скуку.              Что там он попросит? Стянуть скатерть с нагруженного едой стола? Объявить скандальный тост? Не слабо. Она согласна на что угодно, что разнообразит этот застывший во времени вечер.              Мерида, не колеблясь, протянула раскрытую ладонь. Она никогда не пасовала в Игре и не собиралась сегодня.              Однако Хик взял ее ладонь в свои и перевернул тыльной стороной кверху.              Мерида непонимающе подняла на него глаза.              — Нет, я не это имею в виду, — сказал он, глядя ей в лицо и продолжаться за её пальцы. И Мерида вдруг поняла, что он силится подобрать слова.              — В общем… — он замялся, поджимая губы и хмурясь. Опустил взгляд, будто сердясь на самого себя за нерешительность. — Я хочу, чтобы ты теперь всегда носила его, можешь это сделать? — выпалил он на одном дыхании и взметнул на нее глаза. Пронзительно взволнованные, зеленые, совсем как изумруд на кольце, что он протягивал.              Мерида кивнула, и Хик сразу же обнял ее, облегченно выдыхая куда-то ей в висок.              От Хика пахло свежестью белой хлопковой рубашки и усыпляющим спокойствием. Мерида прикрыла глаза.              Отстраняясь, Хик оставил беглый поцелуй на ее щеке из уважения к ее красной помаде. Он хорошо знал, как сильно она ненавидит портить вечерний макияж слюнявыми сантиментами.              Мерида наблюдала в зеркалах, как высокий брюнет, улыбаясь уголками губ и чуть сутулясь в плечах, возится, надевая кольцо на безымянный палец рыжей девушке.              Эта девушка теперь как будто бы была помолвлена. Она с неподдельным интересом разглядывала Меридины широко распахнутые голубые глаза, по-детски круглое, миловидное лицо с требовательным изгибом бровей. А Мерида разглядывала ее в ответ.              — Не жмет? — спросил Хикс, и девушка в зеркале отвлеклась.              — Нет, вроде, — Мерида посмотрела на свою руку.              Она никогда не думала, что оно окажется ей впору. Она была уверена, что кольцо ей сильно велико. В конце концов, оно принадлежало его матери. Мерида помнила, как держала это кольцо, будучи еще семилетней девочкой, и тогда оно казалось ей просто непомерно огромным.              Когда она успела настолько вырасти?              — Это хороший знак, — Хик улыбнулся. — Мужчины собрались в библиотеке. Твой отец сказал, что меня тоже хотят там видеть.              Мерида кивнула, как-то завороженно проведя пальцами по гладко выбритой линии его челюсти. Вот, значит, как. Большие мальчики пригласили его в свою песочницу курить сигары и вести большие разговоры. Без пяти минут взрослого, без пяти минут обрученного Хикса Хэддока, будущего студента Брауна.              — Я постараюсь вернуться к тебе побыстрее, — пообещал он, чуть сжимая напоследок ее руку, и попятился в направлении библиотеки.              Сцена третья: Маленькая глупость              Erik Satie – Gnossienne No. 3              Мерида вернулась в гостиную и на автомате направилась к бару, чувствуя при этом странную неестественность в собственной походке. Филиппа здесь уже не было. Он заговорщически шептался о чем-то с Шарлоттой Ля Бафф, оккупировав подлокотник ее кресла.              Шопен отыграл, и воцарился странный миг бархатной шипящей тишины, как от завершенной пластинки проигрывателя, когда игла все еще скользит по винилу. И будет продолжать скользить вечно, пока кто-нибудь ее не прервет.              Услужливый бармен поставил на стойку свежий бокал красного вина, но Мерида отвергла его:              — Двойной виски со льдом.              Упали первые клавишные аккорды, словно капли дождя в недвижном трансе вечера. Мерида моментально угадала томные мотивы Эрика Сати. Мама его просто обожала. В углу гостиной кто-то рассмеялся, и смех этот показался Мериде неестественно громким.              Она опрокинула стакан виски себе в рот. И даже не поморщилась, когда в глотке стремительно разгорелся жгучий огонь — ее собственная желчь внутри жгла сильней.              — Повтори, — велела Мерида бармену, хлопнув пустым стаканом по столу и попутно выуживая из тугой прически невидимку. Она принялась вынимать этих бесчисленных крошечных мучительниц из своей головы, пока на барной стойке их не скопилось с полдюжины.              После очередной выпущенной невидимки на ее лицо опустился пышный имбирно-рыжий локон, и Мерида наконец остановилась, чувствуя, что еще немного, и волосы окончательно вырвутся на свободу.              За усиленным вливанием в себя спиртного она и не заметила, как мать, прервав разговор, направилась к ней.              — Мерида, — Элинор приблизилась и, понизив голос, велела немедленно привести волосы в порядок. — Что ты сотворила со своей прической? И прекрати так усердно налегать на виски, пока это не начало выглядеть неприлично. — отстранившись, она обратилась уже к бармену своим светским бесстрастным голосом: — С нее на сегодня достаточно.              — Да, мадам.              Когда Элинор развернулась к Мериде спиной, девушка наконец закатила глаза.              В момент, когда ее взгляд описал круг к потолку, она вдруг заметила Джека Фроста. Он стоял на верхних ступенях пафосной в традициях старого Голливуда лестницы, положив ладонь на перила, и наблюдал за ней с ехидной усмешкой.              Встретившись с Меридой глазами, он лишь лукаво улыбнулся шире, на что та, испытующе вздернув брови, прошептала:              «Fuck off».              Мерида отставила пустой бокал и устремилась к Джеку через зал, лавируя между гостями. Джек не очень спешил присоединяться к вечеру, так что просто наблюдал за тем, как она решительно поднимается, вонзая каблуки туфель в бордовый бархат ступеней. Лишь для вида он лениво сделал пару шагов навстречу. Однако Мерида, поравнявшись с ним, сразу потянула Джека обратно.              — Ты знал? — с требовательностью полицейского спросила она, увлекая его за руку вверх по лестнице.              — Знал о чем?              — О том, какие у Хикса в голове идеи.              — Что?              Нет, Джек не стал бы делать вид, что не в курсе. Он бы сразу признался и позлорадствовал.              В сущности, это было уже не важно.              — Что ты делал? — так же требовательно продолжила допрашивать она.              От Джека пахло по-морскому холодным одеколоном вперемешку с сигаретным дымом, и Мерида испытала острое желание закурить.              — Был в туалете.              — А почему не в гостевом?              — Там, куда ходят гости? — хмыкнул Джек.              Мерида внутренне усмехнулась — будто бы она не знала, в каких только местах он не бывал. Образ жизни Джека можно было деликатно назвать на редкость не брезгливым, а чуть менее деликатно — социально безответственным. Но иногда в нем вдруг неожиданно просыпалась мизофобная щепетильность его сестры Эльзы.              — Руки помыл? — просто издевки ради поинтересовалась Мерида, когда оба оказались в безлюдном коридоре верхнего этажа, где располагалась приватная часть дома.              Тут уже настала очередь Джека закатить глаза так, будто его отчитывает мать.              Мерида, разом притянув его, врезалась лопатками в стену. Так, будто собиралась рассказать какую-то сплетню, и он разумеется сразу склонился, чтобы слушать.              Мерида взяла его ладонь и подняла повыше, будто демонстрируя ее им обоим. После чего уложила ее себе на ногу. На участок гладкой голой кожи у границы юбки. И осторожно повела вверх, всё дальше от колена, к своду бедра, сгребая зеленый твид в складки.              Только встретившись пальцами с тканью ее нижнего белья, Джек наконец опешил. Он потрясенно выдохнул.              Мерида смотрела ему прямо в глаза с видом, который явно утверждал, что сделала она это вовсе не специально. Если вообще можно сделать нечто подобное специально.              — Что, правда? — недоверчиво спросил он.              — Да, — она очень недвусмысленно направила его руку вверх и вниз, плотно прижимая.              Джека не надо было долго умолять.              Он порывисто обернулся в сторону ее спальни — вот она, прямо в шаге перед ними. Но Мерида, схватив его ладонью за шею, развернула обратно.              — Здесь, — приказала она.              — Здесь?              — Сейчас.              Джек не выругался потрясенно. Не заспорил, даже не попытался уточнить. Находясь в совершенном замешательстве, он интуитивно чувствовал, что ситуация эта — как зависшая на ребре монета. Любой неверный шорох, любой вопрос — и она мгновенно соскочит. Передумает. Как капризная кошка, которая никогда не дает себя гладить. А Мерида никогда прежде не давала ему себя гладить.              Предложение было эксклюзивное, лимитированное, с потенциально очень и очень плачевными последствиями.              Кто он такой, чтобы отказываться? Он Джек Фрост. И это всё, что нужно знать для понимания того, почему он, не моргнув глазом, согласился.              Джек, все еще не веря, повторил движение уже сам, нащупывая ее сквозь тонкую ткань бесшовного, почти не существующего белья. Он прикоснулся едва уловимо, почти призрачно. И в полумраке коридора ему почудилось, будто глаза Мериды мгновенно стали темнее — зрачок вытеснил голубизну.              Снизу, из распахнутой пасти гостиной, донесся взрыв хохота, нестройный перезвон хрусталя. Звук был так близко, буквально под ухом.              Мерида прикрыла глаза, обвивая Джека за плечи, уплывая на мерных волнах музыки, льющейся из гостиной. Эта мучительно неторопливая, чопорно бесстрастная фортепианная пьеса текла по ее мышцам и венам, отдавалась в черепной коробке, погружая в странный нестерпимый транс на грани небытия. Всё, что происходило здесь, шло в такой разрез с этим трансом, что Мерида невольно подалась бедрами вперед, отклоняя голову до тихого стука затылком о стену. Это было преступно, тайно и постыдно. Мерида начала чувствовать, как горит. Если это распалялся жар ее личного костра в преисподней, то она не против.              — Что будет, если сюда кто-то поднимется? — Джек осмелился на вопрос, только когда понял, что теперь она так просто не соскочит. Мерида была уже на его крючке. Вернее, на его пальцах.              — Они увидят, как мы разговариваем. — Она приоткрыла рот, рвано ловя воздух.              — С каких пор ты такая разговорчивая?              Мерида секундно поморщилась, будто он звуком своего голоса всё ей портил, и рукой накрыла его рот. В то время как ее бедра вновь дернулись ему навстречу. Это несоответствие вызвало у Джека тихий смешок.              Он ускорился, и Мерида капризно промычала. Ладонь с его губ переместилась на плечи, и Мерида прижалась к нему всем телом.              Джек, сглатывая, поглядел на ее лицо сверху вниз. С осознанием внезапного пьянящего контроля, какого у него никогда над ней не было.              Она казалась безмятежной, почти сонной. Но между тем от нее волнами исходил жар. Жар кожи, дыхания. Она была невероятно горячей. От нее пахло то ли красным вином, то ли виски, сладко-горьким грейпфрутом и горячей кожей.              Ее прерывистое дыхание сорвалось на хриплое постанывание. Вместе с этими звуками, которых он никогда от нее прежде не слышал, к Джеку начало постепенно приходить осознание, что все реально. Они действительно делают это.              Джек склонился к красным губам.              — Помада, — шепнула Мерида, уворачиваясь от поцелуя.              Продолжая иступленно дышать друг другу в губы, они стремительно, возможно, слишком стремительно теряли приличный вид. Её движения навстречу его пальцам стали чаще. Джек начал пропускать бестолковые рефлексы — притирания бёдрами в воздухе без возможности прижаться, надавить — беспомощные, но совершенно неконтролируемые.              Джек уже отстранённо рассматривал сценарий, в котором кто-то застанет его здесь со спущенными штанами, и быстро терял всякий интерес к возможным последствиям.              Но тут Мерида уронила голову ему на плечо, крепко обхватывая за спину руками, и замерла. В предельном напряжении, не дыша, не двигаясь.              Она дёрнулась. И, не размыкая ресниц, тихо, сладко простонала.              Затем ее коротнуло несколько раз, как от удара током, и Мерида попыталась увернуться от его руки, приносившей теперь слишком интенсивные ощущения.              — Че-е-ерт, быстро ты. — Джек жадно наблюдал за тем, как она обмякает, упираясь затылком о стену.              Он рефлекторно потянулся за поцелуем, являвшимся в этот момент нормой приличия. Точкой, знаком препинания.              Но Мерида, поглядев замутненными глазами, надавила ему на грудь, отстраняя.              Как невежливо.              Она сглотнула, быстро поправила юбку. И как ни в чем не бывало направилась в сторону лестницы.              — Как насчет помощи? — напомнил о себе Джек, заставляя ее обернуться.              Мерида поиграла пальчиками, демонстрируя кольца на обеих руках. Крупные, сверкающие и с потенциально острыми краями.              — Сними их.              Мерида прыснула и коротко рассмеялась, наморщив лоб:              — Я не стану снимать свое помолвочное кольцо, чтобы подрочить тебе!              Впечатляющая преданность, очень трогательно.              Джек смотрел, как она безжалостно уходит. Как отдаляются ее спортивные бедра и длинные ноги.              Жестокая. Ужасная.              Он юркнул за дверь ее комнаты. В центре стояла огромная кровать с резными столбиками — зеленое покрывало, немыслимое количество подушек. Он сто раз это видел.              Джек воздержался от проскочившего в мыслях мстительного порыва сделать всё здесь и сейчас, прямо на ее дамасский ковер.              Он прошел в открытую дверь ванной, где горели лампы, и куча косметики была раскидана вокруг раковины.              Видимо, именно здесь она распыляла духи, потому что их запах еще ярко стоял в воздухе.              Джек закрыл глаза, чтобы не глядеть в зеркало на то, как он в рубашке и приспущенных брюках онанирует посреди ванной своей лучшей подруги. Он запрокинул голову, шумно втягивая носом воздух.              Цитрусы. Цветы.              Жестокая.              Грейпфрут и роза.              Психопатка.              Красного вина и горячей кожи не было, но Джеку хватило и воспоминания, чтобы громко простонать.              Он ухватился рукой о край раковины, мысленно оттягивая Данброх за волосы и беря на ее кровати. Впиваясь пальцами в кремовые бедра. Мучая, как она сейчас мучает его.              Оклемавшись, но по-прежнему тяжело дыша, он огляделся. Вырвал из стопки на кафельном столике белое полотенце и, безвозвратно опорочив его, кинул в угол. Стоя перед зеркалом стер с верхней губы красный след от помады. Потому что, не целуясь, он все-таки как-то умудрился его поставить. Тогда уж лучше было целоваться.              Ах да, ей ведь не хотелось портить свой гребаный макияж!              Отвратительное поведение.              — И какого черта это вообще сейчас было? — наконец спросил Фрост у собственного отражения.              Сцена четвертая: Что теперь?              Всё произошедшее заняло не менее десяти минут, поэтому никто даже не поинтересовался, где Джек пропадал, когда он, спустившись вниз, присоединился к друзьям.              Филипп, почти улегшись на подлокотник кресла Шарлотты, глумился над бездарной пластикой какой-то из сестер Тремейн. У Лотти вся пластика была очень удачной, поэтому она могла себе позволить злорадно захихикать, прикрывая ладошкой аккуратный нос.              R. уже успела появиться, как всегда по-модному опоздав. И теперь выслушивала соблазнения Навина рвануть в Италию.              — За уровень сервиса при всей нерасторопности итальянцев можно не переживать. Местечко с простой едой, вроде ньокков с трюфелем и панеттоне. Но, господи, как это вкусно! Giacomo, кажется. — Навин, как всегда, слишком сильно старался.              — Это на площади Duomo? — уточнила R., попутно настукивая розовыми ноготками какое-то сообщение на телефоне. — Где веранда с зелеными зонтиками?              — Да, но нет. Тот на Pasquale Sottocorno. — Навин поник от того, что R. окончательно перестала его слушать.              — Джек! — воскликнула она, широко раскинув руки.              Джек послушно прошел к дивану, старательно не глядя в сторону Мериды, и устроился рядом с R. Позволив отпечатать на своей щеке липкий след блеска для губ, он склонился к ее уху:              — Ты видела? — Джек украдкой покосился на руку Мериды, где блестел зеленой искрой изумруд.              R. выразительно округлила и без того большие глаза и медленно кивнула с видом человека, для которого эта новость стала не меньшей внезапностью.              — Ты знала?              Она отрицательно качнула головой.              — Хикки! — тут R. вновь по-детски вздернула вверх руки, когда на горизонте появился Хикс с двумя бокалами в руках.              Он задержался над спинкой кресла Мериды, бережно вручив ей бокал красного. И освободившейся рукой пожал руку Навину.              — Иду к вам, миледи, — пробираясь мимо кофейного столика, заверил он. И, склонившись к R. для поцелуя в щеку, добавил: — Ваш мартини россо.              — Хикс, ты просто лапочка, — сообщила R., немедленно пригубив напиток.              — А где мой мартини, лапочка? — усмехнулся Джек, поднимаясь на ноги.              — А ты иди на хер, — улыбнулся Хикс.              Джек все-таки взглянул на Мериду. В тот самый момент, когда Хик приветственно похлопывал его по плечу.              Она царственно восседала в кресле, как утомившаяся играми рыжая кошка, и со смесью скуки и веселья наблюдала из тени за объятием двух лучших друзей.              Ее голубые глаза сверкнули в томном полумраке комнаты. Их взгляды встретились, и Джек испытал странный обжигающий холодок где-то в районе солнечного сплетения.              Game is never over.              — Что теперь? — громко обратилась ко всем Шарлотта, расправляя облако розовых юбок на коленях.              — Не знаю, — Филипп распрямился, лениво потягиваясь. — Эта вечеринка, конечно, полный разнос, но как насчет того, чтобы двинуть к Пэну?              — Пэн в городе? — оживился Навин.              — Терпеть ненавижу вечеринки у Пэна, — капризно надула губы R.              — А это еще почему, принцесса? — отозвался Джек.              — А потому что вы сразу превращаетесь в ультрапатриархальный клуб отвратительных мизогинов и совсем не уделяете нам время!              Юноши засмеялись, тогда как Шарлотта горячо принялась поддерживать R.              Все предались бурному обсуждению грядущих планов на дальнейший вечер.              «Отлично», подумал Джек. Что бы они в итоге ни выбрали, он там будет. И накидается так, что утром даже ничего и не вспомнит.