Лабиринт судеб

I. У политиков нет глаз и ушей, зато есть рот

Вновь, нет молока! Мы ждем уже который день! Как я могу вернуться снова без него? Мы ждали с самого утра не для того! Ведь пока мы здесь, Дети просят есть - Наши семьи страдают... мюзикл "Элизабет", 1992

На рыночной площади некуда было яблоку упасть. Очередь стояла кругами, но не продвигалась ни на метр - два самых важных прилавка были пусты, а печальный продавец почесывал бороду и всем отвечал, что шанс появления хлеба и молока близок к нулю, но несмотря на это, люди не расходились, в их сердцах теплилась надежда. В очереди стояли и именитые ученые, и нищие рабочие, ночующие среди этих же прилавков, и только политики пировали в своих хоромах, возле которых собралась бастующая толпа. В числе самых активных бунтарей можно было найти небезизвестных нам Вольфганга и Сэма, встретившихся на бульваре революционеров, имевшем такое название из-за многочисленных протестов низших сословий, чинно марширующих под окна к политикам, абсолютно случайно. Некоторые протестующие, в основном, подростки, не доросшие даже до четырнадцатилетия, стояли на коленях, вознеся руки к небу, моля отнюдь не богов, а жителей особняков, дать им хоть корочку хлеба. Большинство игнорировало шумные прошения, но некоторые сердобольные политики кидали из окна старые, зачерствевшие буханки хлеба, на которые тут же накидывалась толпа, желая отхватить себе и своей семье кусочек. Фредерик Ламбертс был единственным, кто не только не оставлял протесты без внимания, но и спускался к низшим сословиям лично, протягивал несколько литровых банок молока, а иногда и варенья, о котором рабочие могли только мечтать. Но с обретением сына (которое произошло днем ранее) он изменился в худшую сторону - вместо свежего батона из окна полетели камни и старинная ваза. - Позабыв про честь, мы на коленях здесь! Пощады! Пощады! - прорезали гул невнятных бормотаний и молитв слова мальчишки, отчаянно желавшего стать сильным мужчиной, способным защитить себя и отстоять свои интересы. Анико впервые вышел на бульвар, но меж тем, он был готов принять удар и подставлял свою грудь под камни, закрывая товарищей по несчастью. - Уймись, глупец, не привлекай внимания! - прокатился по толпе шепот. Вольфганг умолк, прервав свою речь о свободе, равенстве и братстве, не нашедшую слушателей. Он заметил у особняка Уоллисов, напоминавшем размахом и красотой королевский дворец, движение. И вправду, через некоторое время появился молодой человек в бархатном халате, обшитом золотой нитью, на ходу приглаживая светлые волосы. - Живодер, убийца, моральный урод, - зашушукались протестующие. - Я приветствую Вас, господин Джек Уоллис! - протиснулся сквозь толпу Сэм, протягивая политику руку, как старому другу. Вольфганг застыл в шаге от будущего мужа, поражаясь его смелости и дерзости. Вместо ожидаемого рукопожатия, Джек схватил парня за руку и притянул к себе, обнажая запястье на другой руке. Увидев круг, он отшатнулся, как от чего-то отвратительного и толкнул вперед, наблюдая за падением Сэма. - Знайте все, - сквозь усмешку провозгласил Уоллис. - Племянник достопочтенного Альберта Ридера - рабочий! - О нет! Я так и знал! Да я видел его на рыночной площади! - каждый, кому было не лень, а это чувство не владело никем, поскольку все потрудились выйти из своих уголков, старался вставить свои две копейки в обсуждение вопроса, к которому большинство отношения не имело. Виновник... у меня не поднимается рука назвать гору ругательств на бульваре торжеством, отполз в сторонку и со страхом оглядел толпу - он напоминал котенка, оказавшегося в шаге от оживленной магистрали. Вольфганг пристально смотрел на своего будущего мужа, чья репутация на большой скорости катилась в бездну, и не мог понять эмоций, разрывавших душу: то ли это были жалость и сострадание мальчику, попавшему в ловушку чужой лжи, то ли злость, что тот скрывал от него правду своего рода. - Пусть он лжец, зато он был близок к выходу из грязи. А в вас говорит исключительно зависть! - толпа оглянулась на храбреца, решившегося перечить общественному мнению. Им был тот самый Анико, который незадолго до этого уже заставил толпу неодобрительно смотреть в его сторону. - Молчи уж, - пихнул его локтем стоявший рядом парень. - Нет! Я не могу молчать, когда творится несправедливость. У меня нет власти, чтобы дать нищим хлеба, поскольку голодаю сам, но я не отступлюсь от своей цели. Майкл Крамер научил меня ценить свободу и бороться за счастье! - услышав имя, народ вновь зашушукался. "Да это ж тот самый сын Ламбертса", "Предатель простых", "Еще один лжец и лицемер" - чего только не прозвучало в адрес несчастного Майкла. Некоторые сочли тактичным в данной ситуации промолчать, но о какой тактичности шла речь, когда сборище голодных и отчаянных сплетников было готово растерзать любого неугодного. Внезапно откуда-то послышались громкие аплодисменты. По иронии судьбы, доносились они как раз с балкона Ламбертсов и принадлежали невовремя заехавшему к отцу молодому ученому. - Браво! Снимаю шляпу! - Теодор сбросил вниз потрепанный котелок, превращая метафору в реальность. - Сколько смелости! Сколько отваги! - на шляпу тут же накинулись мальчишки-рабочие, а ученый продолжал. - Милости прошу к нашему шалашу, ты заслужил награду - ум должен получать поощрение, - подобие улыбки озарило вечно хмурое лицо. - А вам, завистники, остается лишь глодать кости, но сегодня я в духе, - вслед за котелком вниз полетела коробка сыров, которые рабочие видели только на картинках. Ламбертс нарочно бросил коробку в сторону от Анико, чтобы тот мог без давки пройти к калитке, где его уже ждал дворецкий и какая-то горничная. Про Сэма все и думать забыли, и тот спокойно ускользнул, не замечая за собой слежки со стороны Вольфганга, но это уже совсем другая история.

II. Птица попалась в золотую клетку

Правды нет в словах, молчи, Вырвалась из пальцев нить, Кто остался в дураках - сам дурак. Если б ведал, что творишь, Что ты смог бы изменить В этот миг, когда пошло всё не так. "Правды нет в словах", Хельга эн-Кенти

А в это время в особняке Ламбертсов вовсю шли приготовления к первому визиту Майкла в высший свет. Его должны были представить Уоллисам как хорошую партию для их единственного сына, а те в свою очередь должны были дать согласие на брак. Переговоры велись с раннего утра, и представители самого влиятельного мира согласились рассмотреть Майкла, как кандидата на роль будущего распорядителя их состояния, но изначально было ясно, что благословение будет дано, поскольку лучшей партии им не найти - часы лгать не могли, к тому же остальные наследники богатых семей уже были разделены на пары, и всем брачным договорам было суждено получить подписи. И только Джек, непутевый хулиган, не осознававший свою власть, шатался без дела, распугивая рабочих, вместо ухаживаний за каким-нибудь политиком. Но несмотря на предрешенность ситуации, Майкл был обязан предстать перед публикой в лучшем свете, чтобы именитые гости расступались перед ним и перешептывались, обсуждая его ослепительную красоту. Лучшие парикмахеры, стилисты, врачи и учителя были приглашены для превращения простолюдина в звезду высшего общества. Но в первую очередь им занялся Теодор, удаляя грубые шрамы на левом запястье. - Не беспокойся, это будет не больно, - погладил он будущего аристократа по руке, настраивая какой-то прибор с угрожающими железками на конце. Майкл зажмурился, но его отвлек шум за окном, и он почти не обращал внимания на манипуляции с его кожей, которую терли об металлические валики, добиваясь идеальной гладкости, а из тюбика сверху лилась обесцвечивающая жидкость, по свойствам напоминавшая перекись водорода (она и вправду входила в состав, но раствор обладал более мягким действием), не оставляя на коже упоминаний о происхождении и делая ее мертвецки бледной. Однако Теодор все просчитал - такие операции не были для него редкостью, и он предусмотрительно вколол безумную дозу обезболивающего, им самим изобретенного, и пациент ничего не чувствовал, а крики протестующих сделали доброе дело - Майкл смотрел не на ужасное приспособление, от которого коробило самого Теодора, а на зашторенное окно, пытаясь углядеть происходящее, и ученый пообещал себе наградить бездействующих бунтарей набором недорогих сыров. Вскоре запястье бывшего простолюдина напоминало запястье политика - гладкостью и чистотой, любо-дорого посмотреть, но Майклу предстояла еще одна операция, смысл которой был никому не понятен, но Джек требовал сделать его жениха ученым. Младший Ламбертс вооружился лезвием и сделал неглубокий порез, напоминавший шрам ученого. - Не дергай рукой. Сейчас будет неприятно, - предупредил его Теодор. Он обмазал руку до локтя кремом, обещавшем мгновенное заживление, а раз его изготовитель и по совместительству в нашем случае хирург обещал, то оно должно быть исполнено. Майкл ощутил холод, а затем жуткий зуд, но прикоснуться к руке он не смел и, закатив глаза, молился, чтобы эта пытка поскорее кончилась. Но его мучили не только физические боли, угрызения совести ранили не меньше, чем лезвие - в его душе оставался страх за родителей. Развеять его не смогли даже убедительные слова Фредерика, что он дал указания их отпустить, поскольку их причастности к похищению ребенка нет, и они такие же жертвы неаккуратных работников лаборатории. В глубине души, Майкл понимал, что все - ложь, прикрытая даром политиков убеждать, но он старался не пускать такие размышления дальше, чтобы в полной мере подготовиться к знакомству с родителями жениха. Любовь к Джеку произошла с первого взгляда, когда часы остановились. Тогда они оба были скованы в словах и не не понимали произошедшего, а потому Уоллис, которого все знали, как палача и живодера, казался милым мальчиком, не способным обидеть даже муху. Впоследствии он плотно натянул на себя эту маску, чтобы не пугать избранника, и ему оставалось только придумать хитрый план, чтобы провести Майкла в высший круг, а для таких дел, требующих расшевелить мозг, у него был Теодор, который мог и отказать, но Джек знал, что он никогда не пропустит интересного дела, особенно чрезвычайно рискованного. Так и получилось - и они втроем стали скованы одной цепью. Но вернемся в настоящее - рана Майкла, как и ожидалось, зажила, оставив только небольшой след - полоску, идентичную шраму ученого. Ламбертс-младший торжествовал - все получилось даже лучше, чем он мог рассчитывать. Оставалось только несколько шагов - свадьба, а затем разоблачение. Теодору было не жалко ни отца, ни надоедливого политика, считавшего его своим другом, ни тем более незнакомого дворового мальчишку, в котором что-то нашли сразу двое интересных для него людей. - Теодор, Вы верите в случайность происходящего? - робко спросил новоявленный ученый. - Я вообще не верю в случайности, - Ламбертс усмехнулся. - В них верят либо наивные детишки, либо такие идиоты, как мой отец, - он даже не оглянулся в поисках Фредерика, но это и было ни к чему - тот находился в противоположном крыле. - То есть все подстроено? - лицо Майкла из бледно-розового становилось белым, а затем зеленоватым. - И я здесь не по воле случая? - Я уже сказал, что ничего просто так не происходит. Я Вам не нянька и не учитель, подождите еще полчаса, и будут Вам и те, и другие, - Теодор посерьезнел и быстрым шагом вышел на балкон, убегая от дальнейших расспросов. А Майкл уже не рад был начатому разговору - вопросов у него прибавилось стократ больше, чем он получил ответов. Он откинулся в кресле и глубоко задумался над сказанном и умолчанном, так что не заметил, как распахнулась дверь, и вслед за "отцом" вошли несколько человек с огромными сумками. - Значит так, все, как договаривались. И волосы ему расправьте, а то как замарашка, - дал наставления Фредерик и оставил пришедших наедине с Майклом. Добрых три часа ушло исключительно на косметические процедуры: сначала его оттирали мочалами из специального массажного волокна, затем он полчаса лежал в ванне, до краев заполненной молоком с каплей ароматических масел, с земляничной маской на лице - воспоминания о голодных временах были забыты. Косметологи постарались на славу - Майкл преобразился из среднестатистического простолюдина в низшего аристократа, ему пока не хватало манер и черного фрака, отличительного знака Уоллисов, чью моду вскоре подхватили знатные политики. Следующие два часа были посвящены издевательствам над волосами и подбору костюма. Если со вторым проблем не возникло - Майкл пожелал наряд без изысков, и стилист остановился на традиционном сочетании - белая рубашка, черные брюки и, конечно же, фрак сверху, то парикмахерам пришлось изрядно постараться. Волосы были непослушны, и даже яичные желтки, придавшие блеск, не смогли исправить вьющиеся кудри, которых, кстати, раннее у простолюдина не было. Фредерик появился в самый разгар процедур, парикмахеры решились перейти к более кардинальным мерам и нагревали электрические щипцы. - Нет, ну что вы! - воскликнул он, останавливая их. - Такие кудри! Их бы расчесать, да будет сам Винсент завидовать! - Но Вы же просили их распрямить... - замялся человек, державший щипцы в руках. - Времени уже нет, а кудри неплохие, - политик посмотрел на часы. - Уже пробило пять! Майкл дернулся и попытался встать, но парикмахер одним движением усадил его назад. Никому не хотелось сидеть на месте и заниматься наведением красоты, но для стилистов это была работа, а ученый должен был привыкать к таким процедурам. Фредерик внимательно наблюдал за расчесыванием и с большим усилием удерживался от советов, так как ему хотелось внести свою лепту в процесс. Когда с волосами было закончено, он кинул на стол пачку купюр и, взяв усыновленного юношу за руку, быстрым шагом направился в гостиный зал, где хотел донести до Майкла краткий курс манер, но комната уже была занята. За овальным столом из красного дерева друг напротив друга сидели Теодор и незнакомый политику мальчик, которого, как мы знаем, звали Анико. Приятно пахло кофе - они допивали вторую чашку и заедали горький привкус фирменным печеньем фабрики Ламбертсов. - Да, это действительно так. Мир несовершенен, и нам давно пора его менять. А начинать надо отнюдь не с себя - старые книги врут, есть столько вещей вокруг, чтобы расходовать силы на них, - донесся до ушей пришедших обрывок разговора. - О, господин профессор, не желаете присоединиться? - воскликнул Анико, завидев Майкла. - Мы как раз обсуждаем Вашу шестнадцатую теорию. Теодор изменился в лице - он помрачнел и закусил губу, сверля глазами потолок, а его отец в изумлении замер у входа, перемещая взгляд с незнакомого мальчишки на "нашедшегося" сына и обратно. - Кхе-кхе... Тео, ты на часы смотрел? - выпалил умудренный опытом и в то же время глупый, как пробка, политик, не найдя других вопросов, которые он хотел бы озвучивать в присутствии незнакомых людей. - Разве важно время, когда есть хороший собеседник? - Ламбертс-младший с упреком посмотрел на отца. - Я знаю, что Вы начнете читать нотации, а потому попрошу покинуть зал, - он сделал последний глоток и добавил. - Через полчаса я буду готов. Затем он повернулся к собеседнику, заставив остальных понять, что они лишние в этом разговоре. А вот Анико был изрядно расстроен, он прервал свои рассуждения и стер слезы, глядя в спину удаляющемуся Майклу. - Теодор, скажите, давно ли Вы знаете приходившего юношу? - Майкла? - снова усмехнулся ученый. - Второй день как, - улыбка исчезла так же неожиданно, как и появилась. - А ты, как я вижу, к дальнейшей беседе не настроен? - риторический вопрос. - Да и мне пора, отец прав - скоро бал. Приходите сюда завтра, и мы продолжим. - Мне неудобно, мистер. Я вижу, что объедаю Вашу семью, и стыд овладевает мной. Я так не привык... Теодор лишь громко рассмеялся. - Пойдем, я провожу тебя, Анико, - впервые за разговор, он назвал его по имени, и получил от мальчика добродушную улыбку в ответ. Дверь захлопнулась.

III. И снова бал

Alle Fragen sind gestellt und alle Chancen sind verschenkt. Wir sind die letzten einer Welt, die stets an ihren Selbstmord denkt. Und alles, alles was passiert hilft uns, die Zeit zu überstehn Weil jedes Leid uns delektiert sehn wir dich gerne untergehn* мюзикл Элизабет, 1992

Экипаж господина Ламбертса, состоявший из трех автомобилей, по лучшим традициям аристократов опаздывал. Джек, как хозяин бала, уже был на месте и с нетерпением бегал по залам, сшибая гостей с ног. Его сердце разрывалось от тревоги, он и подумать-то не мог, что будет когда-нибудь так переживать, а теперь он молился, чтобы с Майклом все было в порядке. У дверей уже стояла толпа желающих первыми увидеть нашедшегося сына Ламбертса, и без того противоречивого человека. Среди именитых гостей затесались и простые зеваки, и журналисты, и прочие представители низших кругов, а среди них и наш давний знакомый Билл. Он переминался с ноги на ногу и почесывал свои каштановые волосы, а рядом с ним царила паника: люди громко разговаривали, шуршали своими подарками хозяевам и полиэтиленом с рынка. Все время находился особо умный гость, норовивший занять лучшие места при входе, но прибывающие нагло отталкивали таких в толпу, которая с аппетитом дикого зверя засасывала их в пучину, самый центр, где от гама хотелось укрыться, спрятаться, зажать уши и не подниматься. Но наконец-то, в двадцать минут восьмого из-за поворота показался долгожданный экипаж, и Джек, завидев его из окна второго этажа, сломя голову, кинулся по лестнице, не обращая внимания на заполонивших ее пожилых людей, что-то доказывающих друг другу. Но молодой политик пронесся мимо них, оставляя позади озадаченные лица с раскрытыми от удивления ртами. Когда он добежал до парадного входа, то народ уже плотным кольцом обступил Майкла, позволяя Теодору незамеченным отойти в сторону, где его уже ждали. - Как план? - без приветствий начал собеседник. - Ну что ж ты, Билл, даже не поздоровался! - Ламбертс изобразил негодование, его пробивало на иронию, ведь настроение было прекрасное. - Это победа! Осталось только два шага до победы. - Обязательно замешивать Майкла? Он виноват меньше нас, а все шишки ему достаются, - Билл злобно сверкнул глазами, но за маской было видно ликование. - Он виноват лишь в том, что народ желает посмотреть на новую зверюшку, выросшую на свободе, пока не выдрессированную, - Теодор сиял, как новенький самовар. - Что ты так о нем печешься, есть и другие заботы - например, как ты будешь выбираться из этой дыры? - Выберусь уж, не пропаду, - на этот раз настал черед усмехаться Биллу. - И ты не пропадай! Чтоб не сдох от пьянки, а то завтра приду в лабораторию. Если не откроешь, дверь выломаю, - наигранная грубость. - Фи! Как мерзко! В половине пятого жду. Будет весело, - одно притворство, ни капли истинных эмоций не прозвучало в этом бессмысленном разговоре, наполненном тайными знаками - каждый взгляд, каждый жест что-то означали. Теодор грациозно удалился по красной ковровой дорожке, ведущей прямиком в парадную приемную особняка Уоллисов. Его отец ушел далеко вперед и не обращал внимания на толпу журналистов и прочих сочувствующих счастливому отцу. Ему не терпелось увидеть будущих сватов, богатых и влиятельных. В их руках содержались нити всего мирового сообщества, а они лишь изредка за них дергали для получения прибыли. Едва Ламбертс закрывал глаза, то видел себя на вершине пьедестала со скипетром в правой руке и державой в левой. Где-то далеко внизу стояла чета Уоллисов, еще ниже - их сын с его пасынком, а у подножия металась разъяренная толпа, пытаясь вскарабкаться наверх. Как жаль, что путь туда открыт для единиц, а всем остальным суждена вечная нищета. Выбиться из грязи в князи можно только в сказках, но разве похож мир, в котором каждый сантиметр пропитан литром крови, на сказку? Фредерик нашел Норберта и Вивиана около парадной лестницы. Оба были чем-то сильно раздосадованы и сверлили глазами именитых посетителей и слуг. В их гневе, несомненно праведном (как может быть иной гнев у сильнейших мира сего?), они были похожи на две скульптуры. На каменных лицах не отражались эмоции, что казалось, это маска так плотно приросла к коже, а тела были настолько затянуты в корсеты, что грань между тканью и кожей стиралась. - Господа Уоллис, имею честь говорить с вами, - Фредерик был абсолютно бестактен. Он зашел сзади и громким голосом с ноткой притворного уважения, все что осталось от домашнего воспитания, обескуражил печальных политиков. - Ах, это Вы, господин Ламбертс. Приятная и неожиданная встреча, - Норберту хотелось поскорее завести разговор в тупик, но его собеседник был настроен решительно. - Мне лестны Ваши слова. Господин Норберт, как полагаю? - ответом послужил легкий кивок. Несмотря на хорошие манеры, старший Уоллис не желал стараться для того, кто не мог оценить глубину ажурных фраз. - Давайте перейдем к главному, господин Ламбертс. Вы неожиданно, - он нарочито сделал акцент на это слово. - Обрели сына. И к нашему величайшему счастью, тот оказался нашим будущим зятем. Иронично, не находите? По крайней мере, теперь расходы на свадьбу и молодоженов ложатся не только на наши плечи. - Пожалуй. И для меня двойное счастье. И сын, и зять, позвольте заметить, - Фредерик усмехнулся и взял с подноса стакан шампанского. - А что по этому поводу думает ваш благоверный супруг? Действительно, Вивиан на протяжении всего разговора молчал и изредка осматривал своего мужа и будущего свата, а иногда и себя в огромное настенное зеркало, у которого троица правителей и стояла. В отличие от Норберта, его телосложение было ближе к женскому. Желанная для девушек фигура "песочные часы", роскошные соломенные волосы до плеч, на вид казавшиеся воздушными, пухлые алые губы и широкие темные глаза, с презрением смотревшие на мир. - Если Вас интересует мое мнение, господин Ламбертс, то я полностью солидарен с Норбертом, а потому Вам стоит уточнять детали у него, - ни один мускул не дрогнул, когда Вивиан говорил, на его бледном осунувшемся лице читалось все то же отвращение. - Итак, господин, Ламбертс, - Норберт извлек из внутреннего кармана фрака счеты, которые считались элементом аристократической жизни. - Давайте рассчитывать затраты на молодоженов. Фредерик лишь нервно покосился на него, если того волновало, как бы не потратить лишнюю копейку на единственного сына, то Ламбертсу с каждой секундой становилось все интереснее, разделит ли этот жлоб свое баснословное состояние с детьми и сватом. Глава семьи Уоллисов рьяно считал сумму, и с каждым движением пальцев выражение его лица омрачалось. Наконец, он выдохнул и протянул Фредерику под нос свои элитные счеты из красного дерева. Сумма выходила за пределы воображения отца Майкла, хотя надо отметить, оно было скудное. - Как понимаю, мне надо предоставить половину от сего? - Ламбертс от возбуждения стер пот со лба рукой, не прибегнув к помощи шелкового носового платка, сопровождавшего своего хозяина в переднем кармане рубашки. Вивиан скривился от ужаса, это было второе положение его лица, хотя ранее казалось, что кроме презрительного взгляда оно ничего не умело. - Вы правы. Надеюсь, счет придется Вам по карману, - произнес Норберт, хоть и надеялся на обратное. - Если же нет, то наш банк согласен предоставить дорогому родственнику кредит на любую сумму. - Я достану деньги, господин Уоллис, можете не сомневаться, - Фредерик расплылся в глуповатой улыбке. - Я только разделался со старым долгом. - За это можете поблагодарить моего сына. В честь помолвки он уговорил меня простить вам шесть миллионов пятьсот восемьдесят три тысячи, - отчеканил он сумму с точностью до тысячи. - Но поверьте, в дальнейшем я не пойду на подобные уступки. - Вы лучше поглядите на молодых! - пожелал перевести тему бывший должник, ему было неприятно вспоминать долг, в особенности, в качестве орудия шантажа. Неподалеку самозабвенно целовались Джек и Майкл. Их глаза были прикрыты, таким образом молодые люди полностью отдавались процессу. Губы мягко скользили, а дыхание было учащено, что чувствовалось даже на расстоянии по вздрагиваниям обоих при выдохе. Норберт и Вивиан перевели свое внимание на это зрелище, и Фредерик был спасен. Он тоже уставился на парочку, но вместо них видел две путевки в безоблачную жизнь, в которой слегка сомневался, но надеялся. Свадьба казалась единственным исходом событий, а апокалипсис медленно приближался.