Я тебя вижу

Джон не знал, хотел ли он испытать это. С детства, глядя на абсолютно слепых родителей, он не мог понять, как их увечье может быть наградой, даром за столь огромное и чистое чувство. Он не понимал, как мать, остекленевшим взглядом пронзающая окружающую ее действительность, никогда не ошибается в выборе хлопьев в магазине или поиске определенного бокала для вина на кухне. Не понимал, как отец, постоянно смотрящий куда-то сквозь и немного выше его лица при разговоре, водит машину и оперирует людей. Никто никогда не назвал бы их слепыми, если бы все не знали, что это на самом деле так. Они не видели ничего, но это ничего не меняло. Маленький Джон не раз пытался спросить об этом у родителей, но те лишь улыбались, безошибочно пересекаясь слепыми взглядами, и пожимали плечами. И было в этом пожатии плеч что-то такое, отчего мальчик понимал: они осознают. Но не могут объяснить. Тогда ему казалось, что это на самом деле волшебно. Найти того, с кем собственное сердце подпишет негласный договор, и зрение в один прекрасный день откажет, отомрет, как ненужный придаток особого организма из сплетений чувств и ощущений. Джон думал, что это потрясающе, захватывающе и воистину волшебно. А потом, много лет спустя, сидя в ресторанчике со своей абсолютно слепой сестрой, он ужасался наивности и неразумности своих детских мечтаний. Гарри плакала, рассказывая ему о расставании с Кларой, и за пару часов успела неловкими движениями уничтожить обе кружки из-под кофе, стоящие на столе. Она содрогалась в рыданиях, и белая трость, покоящаяся на ее коленях, то и дело сваливалась на пол, пачкаясь в коричневых лужицах пролитого напитка. Джон смотрел на нее и вспоминал, как еще год назад они ужинали в дорогом ресторане, отмечая ее день рождения, и как она безошибочно угадывала вилку, которой нужно есть мясо, и вилку, которая нужна для салата. Она смеялась и буравила его взглядом стеклянных глаз, шутливо прося описать сидящих вокруг людей. Джон решил, что слепота комфортна лишь рядом с любимым человеком. А потом был Афганистан с его песками и опаляющим кожу горячим ветром. Были выстрелы, крики и кровь, были его друзья и сослуживцы, многие из которых ничего не видели, но никогда не ошибались в направлении при обстреле. И было чудовищное расстояние между ними и их женами и подругами, портреты которых они бережно держали у сердца и ежевечерно оглаживали пальцами при свете ламп, слепо шаря взглядом по глянцевым кусочкам фотобумаги. Все это было. Было даже там. И Джон уже не знал, что и думать. Он осознавал, что встреча с тем самым человеком обернется для него неминуемой вечной тьмой, и все, что у него останется – собственное чутье, заменяющее зрение. Он смотрел на небо, на улицы, на пациентов, на мир вокруг – и не знал, готов ли он всего этого лишиться. Не знал еще и потому, что часто натыкался на взгляд ясных голубых глаз Шерлока, говоривший ему лучше всяких слов, что какое-то нелепое чувство того не стоит. Потом была Мэри, и Джону казалось, что это – то самое. Он с замиранием сердца ждал и боялся того дня, когда, проснувшись, не поймет, включен ли свет, день на улице или ночь. Но время шло, и ничего не происходило. Ватсон и сам не понимал, в чем причина этого самого «ничего»: ему было хорошо с Мэри, как и ей с ним. Он бесконечно уважал ее и дорожил ею, всегда прислушивался, улыбался, заботился. Ему нравились ее мягкие, но не изнеженные руки. Он обожал ее пушистые вьющиеся рыжеватые волосы. Ему казались забавными морщинки в уголках ее глаз, появлявшиеся, когда она смеялась… Морщинки в уголках ее прекрасно видящих глаз. Ему нравилось все это в ней, но он не любил ее. Хотел любить, но не мог. И каждый раз, встречаясь с ней взглядом, понимал, что она чувствует то же самое. В конце концов, Джон решил, что эта глупая слепота – не то, к чему на самом деле стоит стремиться, и что главное – это то, что ему комфортно с Мэри, а ей комфортно с ним. Он упорно называл это любовью – естественно, про себя – и считал зрение приятным исключением, бонусом к ней. Называл и считал, упорно заглушая отголоски детских мечтаний и какую-то нерациональную тоску. Так продолжалось довольно долго, пока однажды за чаем дома у Мэри – он отчего-то не мог назвать его своим, хоть и жил там – она сама не завела разговор. - Я все вижу, Джон. И тогда он понял, что сейчас все закончится. И почему-то не очень огорчился. - Ты скучаешь по беготне с этим сумасшедшим детективом,- продолжала она, оглаживая пальцами бока пузатой кружки.- Ты скучаешь по прошлым приключениям и… Джон действительно скучал. Но не по этому. Ему не хватало холодных взглядов и отстраненного равнодушия, так раздражавших его в свое время. Всего того, от чего он год назад сбежал к новой девушке. Мэри подняла взгляд и рассмеялась. - Ох, да чего я. Я ведь совсем не о том. Просто я вижу, как ты ждешь того, чего не может быть у нас с тобой, и как это тебя печалит. О, нет,- она подняла руку, останавливая открывшего было рот Ватсона.- Не спорь. Я поняла, что мы не созданы друг для друга, почти сразу, но у меня никогда не было цели обрести «то самое» свое счастье. Мне было хорошо с тобой… Это «было» однозначно не сулило ничего хорошего. Джон тяжело вздохнул. - Ты тоже изо всех сил старался показать, что тебя все устраивает. И если бы это было так, я бы была на самом деле счастлива. Мэри взяла его руку в свою, и Ватсон поднял глаза. - Но ты не можешь обманывать сам себя. Как бы ты не пытался внушить сердцу идею о правильности того, что тебя окружает – это ведь… Все не так. - Я не знаю, хочу ли я этого на самом деле,- отозвался Джон, и голос его прозвучал до того жалко, что ему самому стало противно. А она лишь улыбнулась. - Видишь? Все ты знаешь. Только признавать не хочешь. На этом все и закончилось. Не было никаких «останемся друзьями» и всего прочего. Они оба были взрослыми людьми, чтобы не озвучивать очевидных вещей. Потеряв девушку, Джон понял, что не потерял Мэри навсегда, и почему-то в душе его ничего ровным счетом не колыхнулось. Возвращение домой – именно домой – на Бейкер-стрит отчего-то вызвало у него больше эмоций, чем печальный взгляд Мэри на прощанье. И вот сейчас, направляясь с Холмсом в Бартс, он все думал и думал о своих желаниях и нежеланиях. Глядя на смотрящего прямо перед собой Шерлока, Джон понимал: вот человек, который никогда не задавал себе этот вопрос. Человек, для которого зрение – его особое зрение – вся его жизнь, а сантименты – аппендикс в системе неопровержимых доводов и доказательств. И Ватсон злился на него и на себя, потому что завидовал такой четкой убежденности и безоговорочному немому отказу от того, что действительно не нужно. На пути им встретилась слепая, но счастливая пара, ловко избежавшая столкновения с решительно шагающим и углубившимся в свои чертоги детективом, и Джон горько вздохнул, еще крепче увязая в собственных безрадостных и тоскливых, а главное, таких ненужных мыслях. Он правда не знал, хотел ли испытать это.