Я тебя вижу

Джон не понимал, что он здесь делает. Желтые листья срывались с деревьев и водили неровные хороводы вокруг одинокой скамейки, на которой сидел Ватсон. Воздух вырывался изо рта белыми облачками пара, которых он не видел, но ощущал кожей. Голые ветви обнаженных деревьев хлестали друг друга, словно проклиная за измену с тусклой осенней сыростью, а редкие птицы, сгоняемые безжалостным ветром, плаксиво щебетали на прощанье, покидая свои гнезда до весны. Парк прощался с последними припрятанными за пазухой частичками летнего тепла. Парк готовился к зиме. И Джон не понимал, что он здесь делает. Он вообще с трудом мог припомнить, что происходило в течение всей последней недели. Он воскрешал перед глазами сцену ссоры с Шерлоком – а дальше все было как в тумане. Кажется, он долго ходил по улицам, позволяя ногам нести его куда угодно. Кажется, он остановился только тогда, когда возникшая как из-под земли прямо перед ним дверь распахнулась, явив ему наспех собранную Мэри с мусорными мешками в обеих руках. Кажется, она удивилась и долго и взволнованно о чем-то говорила, кажется, она пыталась его накормить, кажется, она задавала слишком много глупых вопросов, кажется, кажется, кажется… Джон потер виски. Слишком много ему именно «казалось», а не виделось, в тот момент, когда он уже почти полностью ослеп. Неделя, проведенная в четырех стенах, и ставшая за это время родной тишина, прерванная лишь на звонок Саре с просьбой дать ему отгул и на пару ответов на совсем уж не терпящие отлагательств вопросы Мэри. Ватсон точно знал, что, в общем-то, не просился приютить его, хотя ему действительно некуда было идти. И все же вряд ли он в здравом уме направился бы именно к Мэри – к той, которая слишком многого от него ждала, слишком много не получила и слишком сильно разочаровалась. Однако ж он чувствовал себя виноватым за ту безжизненность, что источал в данный момент, когда Морстен так жаждала общения с ним. Он чувствовал себя виноватым за то, что у него нет ни сил, ни желания хотя бы просто ответить на ее душевный порыв, ведь… Когда-то ему казалось, что Мэри навсегда останется близким ему человеком. Возможно даже самым близким. Пока этот чертов Холмс… И Джон все пережевывал и пережевывал их последний разговор, убеждая себя, что ему больше некуда возвращаться, что Бейкер-стрит – больше не его дом. Он купил новую зубную щетку и пару рубашек на смену, ограничившись малым для начала. Но его обострившиеся чувства разом выявили всколыхнувшуюся в Мэри радость и надежду на то, что он останется. И с каждым совместным завтраком, обедом и ужином, просмотром телевизора (чисто формальным – для Джона) или разговором (практически односторонним – для Мэри) Ватсон чувствовал, как нагнетающе губительно для него разворачиваются события в виде ощутимых кожей улыбок-оскалов девушки. Он чувствовал себя виноватым. Поэтому утром седьмого дня, попрощавшись, ушел раз и навсегда. А теперь он сидел в этом чертовом вымершем парке, где кроме него не было ни души, и ковырял носком ботинка стылую слякоть, думая о том, что передвигаться без возможности видеть, в общем-то, не так уж и сложно. Не он первый, не он последний. Справится, свыкнется, научится передвигаться быстрее, чем по полумиле в час. А вещи из его квартиры он забрать еще успеет. И вовсе необязательно сердцу так сжиматься при мысли о том, что он больше никогда не увидит, не ощутит и не почувствует запаха темной шелковистой шевелюры своего долговязого и чересчур изящного для мужчины соседа. «Я просто скучаю по миссис Хадсон»,- успокаивал себя Джон, комкая в пальцах давно опустевший картонный стаканчик из-под кофе. Но грудная клетка, словно смеясь над ним, наливалась свинцом и безжалостно сдавливала все внутренности, перекрывая легким доступ к кислороду, а сердцу – к крови. И все, что он чувствовал – сосущую, тянущую пустоту, словно сквозь него продели толстый канат с узлом на одном конце, а теперь тянут за другой, мечтая раздавить, перемолоть и вывернуть. А самое дерьмовое – как бы он ни пытался уверить себя в том, что то, что было – или то, чего не было – ненужное прошлое, прочитанная страница, и нужно двигаться дальше – сколько бы он не твердил себе о том, что переживание воспоминаний не имеет никакого смысла, он все не мог доказать этой глупой качающей кровь мышце свою правоту. И она ныла, как ныла вчера и позавчера, а он жил, как все те же дни, а еще те, когда все было хорошо – почти хорошо – и помнил, чувствовал эту разницу. Так зачем все это? Джон поднял голову к небу. Он вдруг понял, что невыносимо устал. - Хватит,- прошептал он в тишину. Сил повышать голос просто не было. Как не было и сил на то, чтобы стряхнуть внезапно появившуюся на плече такую знакомую ладонь. - Джон,- такой же тихий шепот. Ватсону даже стало смешно. Неужто не один он мучился все это время? Ну да, размечтался… - Джон. Нам нужно поговорить. И все. Все рухнуло прахом. Все возведенные за неделю песочные стены смыло волной ласкового, согревающего моря. Джон заморгал, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, но ему все равно вдруг стало так легко и свободно, стоило лишь услышать в родном голосе эту боль, страх, сомнение, решимость… Ватсон медленно встал и крепко обнял Холмса. Без каких-либо слов и объяснений. И даже не удивился, когда его практически в тот же момент ответно крепко стиснул в своих объятьях детектив. Джону хотелось смеяться, словно мальчишке. И он смеялся. Смеялся и не видел, как широко улыбается на его плече Холмс. Зато огонь и море чувствовали бесконечное тепло друг друга.

***

- Заварить тебе чай? - Да, пожалуйста. Джон улыбнулся и привычно завозился у раковины, споласкивая кружки и наливая воду в чайник. Передислоцировавшись в их – их! – квартиру, они негласно решили повременить с разговором. Но теперь это была не попытка избежать проблемы и не желание тянуть до последнего. Теперь это было уютное ожидание беседы, об исходе которой догадывались они оба. Догадывались и улыбались. Когда горячий напиток был разлит по чашкам и поставлен на стол, мужчины устроились друг напротив друга и, по-прежнему улыбаясь, не таясь, встретились взглядом. - Итак,- произнес Шерлок. - Итак,- ответил Джон и усмехнулся. Так они уже когда-то начинали не самый удачный разговор. Но сейчас – они оба знали это – все по-другому. - Знаешь…- Шерлок вдруг засмущался – Джон ощутил это в задрожавшем между ними воздухе. - Что?- спросил он, нерешительно придвигая руку ближе к соседу, но обрывая себя на середине движения. - Я ведь почти тебя не вижу,- Холмс вновь поднял стеклянный взгляд и улыбнулся. Джон улыбнулся в ответ и подумал, что это, наверное, выглядит на удивление дико. - И я тебя не вижу,- ответил он. Они замолчали, глядя-не-глядя друг на друга и изредка помешивая медленно остывающий чай. Время шло, но не ощущалось; они застыли в состоянии анабиоза, и молочная пелена между ними клубилась, скрадывая очертания и цвета, но оставляя главное. Тепло. Свет. Огонь и море. И, казалось, слова не были нужны, но что-то подсказывало, что в данной ситуации они справятся лучше ощущений. - Мне страшно,- тихо сказал Шерлок, когда мелкую дрожь в пальцах стало невозможно скрывать. Джон давно ощутил это, но, озвученное, чувство страха Шерлока словно вселилось в самого Ватсона. Ему вдруг стало холодно, и он, поежившись, спросил: - Почему? Холмс, взъерошив обеими руками и так вечно растрепанные волосы, распластал ладони на столе. - Потому что я знаю, от чего отказываюсь. Но вот что меня ждет – этого я не могу знать. И я боюсь, что… - Что обмен будет не равноценным? Детектив слегка покраснел, поморщился и помотал головой. - Шерлок,- Джон вздохнул и устало потер виски.- Я ведь тоже теряю, как минимум, работу, которую люблю. И тоже понятия не имею, что произойдет в дальнейшем со мной… С нами. Но я… Он поднял глаза и встретился с чуть ли не жалобным взглядом детектива. - Я уверен, что оно того стоит, Шерлок. Холмс вздрогнул и потупился в стену. - Я боюсь,- его голос дрожал, словно он был на грани истерики, поэтому, откашлявшись, он повторил.- Я боюсь, что разочарую тебя, не стану тем, с кем ты захочешь существовать бок о бок всю жизнь, боюсь, что не способен сполна отдать тебе все то, что действительно хочу отдать, я боюсь, что я… Не справлюсь. Джон проглотил ком в горле и прикрыл рот рукой, чтобы сдержать сорвавшийся вдох. Даже в самых радужных перспективах он не мог представить, что Шерлок уже уверился в собственных чувствах, которые, оказывается, не завязаны на голом интересе или жажде эксперимента. Он глубоко вздохнул и тихо, но веско сказал: - Мы справимся. Шерлок поднял на него свои слепые глаза, полные неприкрытой надежды, и этого оказалось достаточно. Ладонь Джона решительно накрыла ладонь Холмса, которая проделала половину пути навстречу, и по двум телам словно прошла электрическая волна, выбивающая пробки и отключающая свет. Мужчины оказались в собственной персональной кромешной темноте. Пальцы Шерлока напряглись, и Джон сжал их крепче. - Это… неожиданно,- произнес со слабой улыбкой Ватсон. Холмс кивнул, после чего вдруг произнес: - Мы должны довести дело до конца. Джон замялся и промычал: - Шерлок, мы не должны. Если ты не хочешь… Детектив встал и, не размыкая рук, подтянул Джона к себе в центр кухни. - Мы не должны. Но я хочу. После чего неловко, но решительно прижался губами к губам соседа. И тьма, закрутившись и завертевшись, расширившись и сжавшись, сгустившись и разбившись миллионом осколков, перестала существовать. Джон задохнулся, отвечая на поцелуй и впуская в себя эту всепоглощающую белизну. Внутри него вихрем закрутился искристый свет, сметая на своем пути все до единой мысли. Неудивительно, что позже доктор не мог вспомнить, как они, добираясь до спальни, умудрились ничего не задеть и не сбить на пол. Пальцы путались в чужих волосах, ноги дрожали, губы сталкивались, языки сплетались, громких вдохи раскаляли воздух во всей комнате, во всей квартире, во всем Лондоне. Джон пытался совладать с собственными руками, расстегивая, пуговица за пуговицей, рубашку Холмса. Тот, в свою очередь, еле слышно постанывал едва ли не от каждого прикосновения горячих пальцев к молочной, словно папирусной, коже. Ватсон тихонько посмеивался над забавной реакцией друга, однако сам готов был разорваться от нежности, переполнявшей каждую клеточку его тела, и от страсти, вспыхивавшей электрическими разрядами в тех местах, где его касались длинные узловатые пальцы. Он задыхался восторгом и детской радостью, и все внутри него трепетало и кричало, что это все нужно, нужно, нужно. - Джон… Я больше не могу,- в голосе Холмса плескалась паника, и Джон понимал, что тот чувствует: зрение покинуло их окончательно, мир вкруг перестал существовать, перед глазами стояла беспроглядная белоснежная пелена, но откуда-то изнутри явилось знание того, что необходимо дойти до конца. И у Ватсона не было ни малейшего желания перечить этому внутреннему знанию. Лишившись одежды, мужчины плавно переместились на кровать. Ватсон уже давно перестал видеть хоть что-нибудь, но картинка в его голове постепенно сплеталась из мельчайших фрагментов, образуя удивительный, поразительно живой орнамент, и – Джон готов был поклясться всем, что имел – это было лучше всего. Он не боялся быть чересчур грубым, резким, не боялся причинить боль – он просто знал, что этого не случится; знал, что сделает все верно. Ведь разве может быть иначе у предназначенных друг для друга людей? И Шерлок, принимая его в себя целиком и полностью, отвечал глухими стонами, которые словно издавала сама его душа. И Джон не сдерживал себя – он отвечал ему всем телом, всем своим существом. Он слышал частое, шумное дыхание и шорох волос по подушке, зарывался пальцами – и ощущал всю мягкость темной шевелюры. Память удивительно точно подкидывала цвета и их оттенки, слух улавливал звуки малейших незначительных движений, руки говорили о коже Шерлока – мягкий бархат, грубый шелк – и все внутри продолжало петь о том, как это правильно, правильно, правильно. Шерлок оказался невероятно чувственным любовником. Он откликался на каждое прикосновение, едва цепляя кожу короткими ногтями, хватался за плечи и сжимал их, как утопающий сжимает спасательный круг. Он шептал о том, что хочет, о том, что получает и о том, как ему это нравится. А когда он перестал сдерживать себя, когда они оба – море и огонь – оказались около высшей точки всего существующего – он застонал, застонал так пронзительно и искренне, что Джон подавился воздухом, забывая, как вдыхать и выдыхать. Перед глазами доктора белая пелена вдруг распалась на линии, каждая из которых вычерчивала изгиб тела Шерлока. И этот портрет был куда лучше тех, что Джон видел своими глазами ежедневно – в нем были эмоции, чувства, тепло, он был живым, у него был характер… Он видел одновременно человека и океан, последствия шторма и штиль. Он видел его глаза, читал в них удовлетворение и нежность, благодарность и… И Джону вдруг стало так хорошо, а на душе просветлело, что невольное понимание оказалось ясным и четким: возможно, сейчас он сделал то самое единственно правильное за всю свою жизнь. И то, что он увидел в глазах человека, смотрящего сейчас прямо на него, полностью отражалось в его собственных. И пресловутое слово «любовь» казалось слишком невыразительным для этого. Поэтому Джон, не прерывая зрительного контакта с собственным видением, которое сейчас было куда реальнее настоящего детектива, прошептал: - Я тебя вижу. Ответом ему послужила светлая улыбка и судорожный вздох, тонкие бледные пальцы, сжавшие смуглые крепкие запястья, и голубые глаза, благодарящие за стойкость перед всем, через что им пришлось пройти ради того, что появилось у них сейчас. Шерлок, все еще улыбаясь, произнес: - И я тебя вижу.