Я тебя вижу

Предупреждение: Шерлокоцентричное повествование Шерлок не удивился тому, что Джон не вернулся домой тем вечером. Он знал, что другу нужно остыть, да и вообще – Джон не был бы Джоном, если бы не взял стратегическую паузу для достижения умиротворения обоими участниками конфликта. Военный в докторе иногда включался абсолютно не вовремя, но Холмс мирился с этим, как сам Джон мирился с заскоками детектива. Когда Ватсон не вернулся и на следующий день, Шерлок усмехнулся. Ему было сложно признать, что он недооценил соседа, хотя он понимал, что у кого бы тот ни остановился – у Стэмфорда, у Сары, либо же у Лестрейда – те нашли бы причину, по которой Джон должен был остаться. Люди отчего-то очень любили общество Ватсона, и Шерлока это раздражало. Еще бы: когда рядом с тобой – нелюдимым, неприступным, независимым – селится кто-то, кто, словно магнит, притягивает людей к себе своим состраданием, участием, чувством справедливости… Это было невыносимо, но еще более невыносимым стало то, что Холмс осознал, как сам начал меняться и становиться таким же человечным, мягким, податливым… Словно ледяное море, по всему периметру которого вспыхнула непроглядная огненная стена, стало закипать, бурлить и плавить собственные айсберги… Шерлок стоял у окна, постукивая сложенными в любимом жесте пальцами по подбородку. Он провожал невидящим взглядом проезжающие мимо машины, проносящиеся вихрем листья, падающие на стекло капли дождя. Джона не было уже неделю. Еще на пятый день Холмс перестал отрицать, что беспокоится о своем соседе. Краем сознания он понимал, что при последнем разговоре сказал что-то не то, но всем своим существом был уверен, что это лишь бытовая ссора – одна из десятков, вроде тех, что у них уже были, и после которых Ватсон возвращался если не через пару часов, то уж на следующий день точно. Что ж, видимо, на этот раз Холмс просчитался. Он стоял у окна и думал, думал, думал… Думал о том, что ему, пожалуй, не следовало бы так остро реагировать на отсутствие соседа. О том, что работа, почему-то, не идет, словно Джон, уходя, забрал с собой весь энтузиазм и задор детектива. О том, что он скучает даже не по разговорам и погоням… Ему не хватает того тепла и уюта, что он всегда ощущал рядом с другом. Холмс провел длинным пальцем по запотевшему окну, оставляя влажный чистый след. Он не видел, но ощущал движение одинокой капли, сорвавшейся с полоски очищенного стекла, и непонятная сила заставила его поймать эту каплю пальцем, а после – губами. Он чувствовал влагу на языке, и в душе его творилось что-то неясное, захватывающее и необратимое. Что-то менялось в нем, и Холмс, чувствуя, как рушится внутри то, из-за чего ушел Джон, понимал, что должен, обязан… Внезапно он обернулся, почувствовав веяние ледяного холода от входной двери. Он знал, что там стоит его брат, и почему-то не был удивлен. Зато сказать, что удивлен был Майкрофт, увидевший своего почти ослепшего растерянного брата, значило ничего не сказать. Еще больше тот растерялся, когда услышал слабое и неуверенное: - Мне нужна помощь. Фраза, сказанная тем голосом, которым брат обычно выносил свои обвинительные вердикты и высказывал безукоризненные выводы, потрясла Холмса-старшего настолько, что тот, не сдержавшись, подошел к детективу и также тихо произнес: - Шерлок… Он смотрел на младшего брата и видел слепые голубые омуты, в которых дрожали незамеченные самим детективом слезы… А Шерлок чувствовал, как чужой лед, попав в поле влияния его собственного теплого – теперь уже теплого! – моря, начинает плавиться, как начинает плавиться взгляд его брата, теряя свою напускную незаинтересованность, становясь живым, уязвимым, сочувствующим… Нежным? - Только попробуй когда-нибудь потом об этом вспомнить,- выдавил Шерлок, утыкаясь в плечо брата и ненавидя себя за это. Майкрофт кивнул, чувствуя, как ошибался в брате, в его отношениях с Джоном, в его степени привязанности к нему, в его чувствительности… Он понял, что брат оказался таким же простым, обычным, живым человеком, как и все те, что ходят, смеются, радуются жизни, ничего не видя… Он понял, что брат превзошел его, почувствовав то, чего никогда не сможет почувствовать он сам. И отчего-то ему стало грустно и светло одновременно. - Все будет хорошо,- все, что смог он сказать, едва приобняв Шерлока одной рукой за плечи. Шерлок отстранился и отвернулся к окну, Майкрофт же направился к двери, чувствуя, что это – едва ли не самая плодотворная их беседа за последние годы. Нет, не плодотворная. Душевная. И то, что он сказал Шерлоку – единственное, в чем он был уверен так же, как в самом себе. Все будет хорошо.

***

Чего он боялся? Быть непринятым, непонятым, отвергнутым, высмеянным, остаться один на один с тем огромным, необъятным чувством, к которому он не был готов, но которое медленно, капля за каплей вливалось в его организм с каждым словом, взглядом, прикосновением, с каждой молекулой движимого другим телом воздуха… Но когда Джон сказал ему, что хочет того же самого, он отказался. Чего он боялся? Стать обычным, таким, как все: рассеянным, невнимательным, словно оглушенным какими-то возвышенно-низменными мыслями, чувствами и порывами, забыть о том, кто он и чем он отличается от серой массы незрячих… Но когда Джон, прикоснувшись лишь единожды, показал ему будущее, которое может их ожидать, он отказался. Чего он боялся? Лишиться того, что он всегда считал смыслом своего существования, того, что было для него важнее всего остального, того, что было им самим… До того, как он встретил Джона, который перевернул все с ног на голову. А когда Джон показал ему, что можно увидеть невероятно много без глаз, он отказался. Отказался потому, что ему было страшно. Но – чего он боялся? Шерлок усмехнулся, запахивая пальто и вырываясь из осточертелой неуютной теплоты квартиры в промозглую, но неожиданно подбадривающую и спасительную сырость осеннего Лондона. С каждым шагом очередное сомнение умирало, рассыпалось прахом, развеивалось по ветру – и Холмс думал о том, что иногда он слишком много думает. Он отпускал всех своих коней, чувствуя, что едва ли не впервые поступает так, как хочется, невзирая на чью-то реакцию. Он улыбался как мальчишка, а ноги несли его туда, где, как он точно знал, был Джон.

***

- Шерлок. Ее голос не был удивленным, радостным или хоть сколько-нибудь возбужденным. Скорее, печальным и немного усталым. - Здравствуй, Мэри. Морстен грустно улыбнулась, пропуская детектива внутрь. Он переступил порог квартиры и замер, не делая ни шагу дальше. Еще до того, как Мэри успела сказать что-то еще, он понял, что Джона здесь нет. Та же, в свою очередь поняв, что Шерлок обо всем догадался, промолчала. Она стояла прямо напротив него и смотрела в его стеклянные, неживые глаза – точно такие же, какие были и у Джона, когда он пришел к ней неделю назад. О, Мэри навсегда запомнит тот день, тот час и тот миг, когда, открыв входную дверь, она увидела глаза, которые мечтала увидеть-не-увидеть весь предыдущий год. Джон, ее милый, честный и такой беззащитно слепой Джон, смотрел сквозь нее и не говорил ни слова. А ей и не нужно было. Она знала, что произошло. Всегда знала, что когда-нибудь это случится, поэтому не испытала ожидаемого удивления, вот только… Внезапный укол ревности и обиды оказался сильным и острым, потому что именно в этот момент Мэри поняла, что никогда, никогда не добьется того, чего тайно хотела все это время. И вот теперь на нее таким же остекленевшим взглядом смотрел Шерлок, великий и ужасный, суровый и бесчувственный. Морстен усмехнулась. Она была почти уверена, что Холмс по понятным причинам останется зрячим, что Джон, сдавшись, останется с ней навсегда... Но она не учла двух вещей. Во-первых, Джон никогда бы не сдался. А во-вторых – не было на ее памяти ничего сильнее той химии, что связывала этих двоих. - Я не знаю, куда он ушел, Шерлок. Он не сказал мне. Холмс кивнул, невидящим взглядом вперившись в окно. Ноздри и кончики пальцев его подрагивали, и, казалось, сам он звенел, как струна. - Прости,- тихо произнесла Мэри, сдерживая непрошеные слезы и понимая, что сейчас детектив уйдет за ее Джоном, который в тот же миг окончательно и бесповоротно перестанет быть «ее»… - Ты прости,- так же тихо ответил Шерлок, выходя из квартиры. Морстен потянулась к двери, как вдруг рука Холмса накрыла ее собственную, лежащую на дверном косяке. Удивленный взгляд блондинки наткнулся на подслеповатый, но удивительно осмысленный – Шерлока. - Я найду его,- произнес он, после чего развернулся и растворился в ночи. Он знал, куда идти – чувствовал это так ярко, как не чувствовал ничего и никогда прежде. Он чувствовал Джона, и больше всего на свете мечтал откликнуться на немой зов своего друга, откликнуться – и оказаться рядом. Ближе, чем когда-либо. А Морстен отчего-то вдруг стало легче, словно она поняла, что самое ценное, что у нее когда-либо было, теперь в надежных, более подходящих, чем ее собственные, руках. И Мэри улыбнулась.