Змей Горыныч и Добрыня Никитич

Странный сон. В воздухе витает едва уловимый аромат зеленых яблок. Пахнет деревом и кожей, а тело приятно щекочет мех. Спросонья до богатыря не сразу дошло, что он лежит под шкурой абсолютно голым. - Какого?!! – от неожиданности он даже на ложе подскочил. - Ну, наконец-то, а я уж думал, что ты, как медведь, в спячку впал, - с порога заговорил только что вошедший Горыныч. В одной руке он нес корзину со снедью, а во второй – запотевший стеклянный кувшин с холодным квасом. Только сейчас - увидев янтарную жидкость - Добрыня понял, как сильно ему хочется пить. - Не стесняйся, для тебя же и принес, - заметив алчный блеск глаз гостя, Горыныч только улыбнулся. – Кстати, на будущее, если еще удумаешь Бабки Яги зелье пить – не забудь припасти питье. Уж не знаю от чего, но после ее варева сушит, что на похмелье. Налив кваса Горыныч подождал, пока гость утолит жажду, и только после этого приступил к допросу. - Ничего не хочешь мне сказать? – присев на край ложа, поинтересовался змий, пристально глядя собеседнику в глаза. - Где я? – видать, спросонья невпопад поинтересовался в свою очередь богатырь. - В моем тереме. - Очень смешно. Я, может, и тугодум, но не дурак. Забыл? Я ведь уже бывал у тебя в гостях. Что снаружи, что внутри у тебя терем деревянный, а здесь стены каменные. - Так то ты на верху был, а сейчас мы под землей. А в окно витражное свет попадает через мудреную систему зеркал, мной в одном старом папирусном свитке вычитанную. Если это все… - А как я здесь очутился? - Я тебя сюда сонного принес. - А раздел меня тоже ты? - А ты предпочитаешь спать одетым? - А… - “Б”! Может, все же ответишь на мой вопрос? - устав от пустой болтовни, перебил собеседника Горыныч. - Какой? - Ну, может, объяснишь для начала, с чего ты ко мне прицепился, что банный лист? И лучше сразу правду скажи. Врак я не потерплю. *** Забавно, никогда не думал, что можно спать во сне. Подобное пришло мне в голову после того, как я, “проснувшись”, обнаружил, что лежу на мягких шкурах, а не на родной печке. Впрочем, не только ложе было чужое, но и вся комната в целом. Светлые каменные стены, большое окно с причудливым рисунком, выложенным из плоских осколков самоцветов. Вместо привычной лавки или печки большой тюфяк, набитый душистыми травами и укрытый сверху теплыми шкурами. Но особо мне понравились шелковые подушки разной формы и величины, разбросанные повсюду. Я такие в Самарканде видел, когда со Святогором в поход ходил. Да еще мне приглянулась коллекция кинжалов, украшавших стену слева от меня. Что это сон доказывало так же присутствие Горыныча. Один тот факт, что он обо мне заботится, о многом говорил. Стал бы он меня наяву квасом поить. И уж точно не стал бы так по-дружески со мной разговаривать. Слушая речь Горыни, я все никак не мог избавиться от чувства, что он видит меня насквозь. Чудно, но ведь во сне и не такое привидится. Еще и этот взгляд. Странный у него сейчас взгляд был. Вроде и сердится, а все же иной раз проскочит боль в темных омутах, словно ждет он от меня чего-то, вот только знать бы - чего. На заданные вопросы отвечаю невпопад, а то и вовсе околесицу несу. Все больше на него любуюсь. Какой же он у меня красивый. Вроде и худой, а на теле каждая жилка играет. Волосы, обычно в хвост высокий собранные или в косу заплетенные, сегодня на уровне лопаток ремнем кожаным перехвачены, от чего пара прядей падает на лицо, подчеркивая белизну кожи. А уж когда он пересохшие губы неосознанно облизнул розовым язычком, у меня дыхание перехватило и внизу живота заныло. А все бабкины книжки с картинками, где, кстати, герои уж больно на нас похожи были. Вспомнив, чем именно эти двое занимались, я на время выпал из реальности и оттого невольно вздрогнул, услышав совсем рядом голос змия. - Значит, и дальше молчать собираешься! – повысил голос Горыныч, со злостью глядя на меня. – Убирайся! Видеть тебя больше не хочу! В лицо мне полетела моя же рубаха. Чем же я успел его разозлить? А о том, что Горыныч в гневе, красноречиво свидетельствовали удлинившиеся и заострившиеся к верху ушки. - Да подожди ты, шальной, - повязав на талии простынь, я подскочил к Горынычу. Надо ж хоть выяснить, в чем моя вина. – Скажи хоть, чем провинился я пред тобой. - А то сам не знаешь! – перешел на крик змий. – Сначала мне глаза мозолишь, да про любовь ко мне всем кому не лень рассказываешь; в любви признаешься; целуешь, а затем под дурака косишь, словно и не было ничего! Я? Его? Поцеловал? Да еще и в любви перед этим признался? Нет, это точно сон. Да у меня смелости на такое попросту не хватило б. А раз это сон, то я волен в действиях. - И из-за этого ты так разошелся? – подойдя со спины, кладу руки ему на плечи, при этом “случайно” поглаживая указательным пальцем ключицу. Благо, ворот рубахи расстегнут. - Лапы не распускай! – став пунцовым, потребовал Горыныч, вот только что-то мне подсказывает, что покраснел он вовсе не от злости. - А то что? - специально наклонившись пониже, интересуюсь, щекоча дыханием нежную кожу за ухом у этого Змея Искусителя. - Добрыня, я серьезно. Не смей шутить со мной. - А если я так сделаю, что мне за это будет? – интересуюсь, прежде, чем лизнуть ушную раковину. Проведя языком по всей длине, я напоследок еще и слегка мочку уха прикусил. В ответ – тихий стон вперемешку с руганью. Похоже, не солгала Яга на счет чувствительности трансформированных частей тела Горыныча. Что там у нас дальше по инструкции? Пока мозг усилено восстанавливал в памяти все, что я успел выучить за последние пару дней, глаза с жадностью изучали каждый изгиб, каждую черточку столь желанного тела. Отмечая его гибкость. Нежность кожи. Но дольше всего мой взгляд блуждал по рукам Горыныча. А ведь я благодаря рукам и заметил его в свое время. Как и тогда, на празднике урожая, я залюбовался его длинными изящными пальцами, нежностью и белизной кожи, которую не портили даже с десяток мелких порезов и уже давно заживших шрамов - результат работы резаком по дереву и золоту. Поддавшись порыву, целую его ладонь. Ласкаю пальцами нежную кожу запястий… - Прекрати! – все еще упрямится Горыныч, но уже не так уверено, как прежде. - Если не нравится – оттолкни меня. Ты ведь не в пример сильнее, - шепчу, почти касаясь губами его ушек и, не дав жертве опомниться, один за другим облизываю его пальцы. Словно пробуя на вкус, подолгу задерживаюсь на каждом. То заглатываю полностью, слегка прикусывая каждую фалангу, то едва касаюсь губами, получая в награду тихие стоны, которые Горыныч без особого успеха пытается сдержать. Его голос ласкает слух, но мне этого мало. Хочу увидеть его лицо. - Не смотри, - когда я попытался взглянуть ему в лицо, впервые за все время всерьез воспротивился змий. – Я сейчас страшен. - Глупости, для меня ты в любом виде прекрасен. - Что ж, потом не жалуйся, коли желание пропадет. Будучи во сне на удивление покорным, Горыныч медленно поднял голову. М-да, похоже, у кого-то явно заниженная самооценка. Это я понял, любуясь причудливым рисунком, появившемся на лице Горыныча. Мелкие черные чешуйки обрамляли его глаза, вплотную касаясь ресниц и придавая выразительность взгляду, а более крупные – причудливым завитком легли под левым глазом. Сразу же захотелось прикоснуться к этому великолепию. Узнать, каковы чешуйки на ощупь – холодные и жесткие, как у рыбы чешуя, или теплые и шершавые, как у ящериц, что мы в детстве с ребятами в степи ловили. В познавательных целях сначала касаюсь рисунка руками, да только из-за огрубевшей кожи и не поймешь толком ничего, а раз так - в ход идут губы и язык. На ощупь чешуйки теплые и твердые. Напоминают затвердевшую кожу. Из озорства языком провожу по всему узору. - Болван, не делай так больше! - прикрыв рисунок ладонью, Горыныч попытался вырваться из моих объятий. На силу удержал. - Ты чего? - Ничего. Просто не делай так больше, - пряча взгляд, ворчит это чудо, подзадоривая к совершенно противоположным действиям. - Это не ответ, - зажав его лицо в ладонях, я целенаправленно стал ласкать узор. Пока только пальцем, при этом готов в любую минуту пустить в ход язык и губы. Судя по реакции, ему явно не противно, тогда в чем же, собственно, проблема?