Муза обреченного

Музыкальное сопровождение: Thomas Owen Mostyn Rowlands - Marissa Flashback James Newton Howard - There's Always A Flaw Full Tilt - Mercury (Indie Mix) Evgueni Galperine - Farewell T.T.L. - Deep Shadow - Я восхищен твоим храбрым поступком, - подхожу к столу и протягиваю руку садящейся девушке. - Я про твою сестру. Меня зовут Цинна. - Китнисс. - Очень жаль, что ты сюда попала, но я постараюсь помочь тебе всем, чем смогу. - Странно, меня обычно с этим поздравляют. - Не понимаю, с чем. И я правда не понимаю. Детей отправляют на верную смерть нам на потеху. Зачем я только за это взялся? Мне не нравятся Игры, не нравятся цели, которые преследуют наши политики, но пока это единственный способ хоть как-то помочь этим детям. Мы говорим о сегодняшнем Параде Трибутов. - Тебе объяснили насчет спонсоров? - Да, но, к сожалению, я не умею заводить друзей. - Посмотрим, - я беру ее волосы, уже представляя будущую прическу. - Такую храбрую девушку нельзя наряжать в идиотский костюм, ты согласна? Она молчит и смотрит, кажется, заинтересованно. - Вам видней. Их колесница выезжает последней и тут же приковывает к себе взгляды всех собравшихся. Китнисс и Пит горят, опасно и страстно, показывая всем, что, несмотря на отдаленность и скромность двенадцатого дистрикта, их рано списывать со счетов. На самом деле, Китнисс заявила это еще во время Жатвы. В тот самый момент я был ошарашен, меня будто током ударило, как только я увидел ее взгляд, потерянный, испуганный, но полный решимости и желания защитить свою сестру. Ей не нужно ничего для себя, она готова отдать все другим. Меня пронзил этот взгляд юной девушки, нет, маленькой девочки, спрятанный под оболочкой бесстрашия и суровости; он запал в душу. Мы с Порцией проводим со своими трибутами каждый день. Когда нас прикрепили к их дистрикту, Порция тут же вызвалась работать с Китнисс, но я уговорил ее поменяться. Я люблю сложные и интересные задачи, а она как раз такая. С Питом легко, ему все равно, во что он одет, потому что он знает, как себя вести. Китнисс все равно еще больше, но в этом и есть ее прелесть и проблема. Ей безразлично абсолютно все, кроме близких, которых нужно защищать любой ценой. В этом мы с ней похожи, разве что защищать мне уже давно некого. Остались только платья и идеи. Что-то есть в этой девочке такое, что я не могу уловить, разгадать, понять хотя бы на секунду. Она - открытая книга и не пытается это скрыть, но под корешком явно что-то припрятано. Только, кажется, она сама не знает, что именно. Ей слишком рано пришлось повзрослеть. В Играх это самое страшное. Взрослые дети. Именно они доживают до середины и добираются до финала. Они вырастают так стремительно, что ты не успеваешь это почувствовать. На поезде к тебе приезжает маленький испуганный ребенок, который еще не до конца понимает, что его ждет, и вот на арене ты видишь взрослых мужчин и женщин, безжалостных, отчаянных, низменных. Их единственная цель - выживание. Я не говорю о тех убийцах из первого и второго дистриктов, которых с детства готовят к сражению. Как раз их единственная цель - убивать, убивать жестоко, как можно больше и чаще. Это все, чем они могут жить. Но Китнисс не такая. Однажды она рассказала про своего друга Гейла, который сказал ей, прощаясь после Жатвы, что нет разницы - убить животное или человека. В чем-то он прав. Наверное. Я бы с радостью убил всех капитолийских животных, на потеху которым умирают дети. За время наших завтраков и ужинов я изучаю каждое движение, каждую черту своей подопечной. Я хочу ей помочь. Дать шанс сбежать, спасти, оградить от всего, что ей уготовлено. Сделать счастливой, наконец. Хотя бы на миг. Мне ее жаль. Негласный устав Капитолия - его ментальность - твердит, что мне должно быть все равно. Мне должно быть весело, смешно, волнительно, желанно - все, что угодно, но только не жаль. - Изумительно, - я, довольный, оглядываю свою работу, когда Китнисс отходит от зеркала и делает пару оборотов вокруг себя. - Но это не я... - Ты же понимаешь, что ты красавица? - Нет, я не умею нравиться людям! Я не знаю, как всем им понравиться! - Но мне-то ты понравилась, - улыбаюсь весело, это правда. - Тут другое, я не старалась... - Вот именно. Будь собой! Я все время в зале, я все время смотрю на тебя. Представь, что разговариваешь со мной. Ясно? - Ясно... Огненная девушка выходит на сцену к Цезарю и плавится, словно свеча, под светом тысяч софитов. Ей неловко, наверное, даже страшно, она осматривает зал, пытаясь понять, что делать. "Соберись, Китнисс, посмотри на меня и соберись", - я сжимаю кулак на уровне груди и надеюсь, что она услышит. Она глядит прямо на меня и отвечает Цезарю. "Вот так, умница, девочка". Я расслабляюсь. Вот она встает и начинает кружиться. Все ее тело окутывает яркое пламя живого огня, прятавшегося в складках платья и с нетерпением ждавшего своего часа. Ведущий чуть отстраняется, все ошеломлены, аплодисменты льются вместе с криками восторга, и, кажется, Китнисс наконец совсем расслабляется, чувствуя, что все не так плохо. Выступление Пита всех забавляет. Этот малый не лезет за словом в карман, что ему только на руку. Интересно, это его особенность или Хеймитч научил? Пит мастерски заводит публику, но вот Фликерман задает сакраментальный вопрос про вторую половинку. Он делает это из года в год со всеми самыми, как здесь выражаются, сладкими участниками Игр. Пит отнекивается, но от Цезаря не так просто отделаться, поэтому ему приходится все выложить. - Это как понимать?! - Китнисс толкает Пита к стене. - То ты меня не знаешь, а теперь ты в меня влюблен?! А сам тренируешься отдельно! Мы все бежим к нему на помощь. Хеймитч оттаскивает Китнисс и объясняет суть ситуации. Парень заставил весь Капитолий взглянуть на нее и них по-другому. - А тебе это не повредит, ты сама знаешь! - Он прав, Китнисс, - я стараюсь говорить как можно спокойнее. Девушка на взводе, ей совершенно не хочется изображать несчастных влюбленных, как говорит Хеймитч, хоть это и сулит помощь спонсоров. В Капитолии любят слезливые истории на поле боя. Интересно смотреть, как любовь превращается в ненависть. О, нам здесь отчаянно не хватает свежих сплетен и развлечений. Все, чем мы живем - это Игры, Тур Победителей, сладкие мальчики и девочки за фуршетным столом. Если у тебя есть любимое дело - ты не сгниешь со скуки и отупения, но на тебя будут смотреть косо. А если ты при этом не будешь продолжать жить, как все, тебя просто съедят. Кажется, мне это не грозит только потому, что я одеваю тех, кто меня обожает всей своей ненавистью. - Недурно придумано, Хеймитч, - я нашел его с бокалом виски около полуночи в столовой. - Я старался, - он, не поднимаясь со стула, делает что-то типа реверанса и кладет ноги на стол. - Хоть кто-то оценил. - Интересно, смогут ли они сыграть настолько убедительно, чтобы выжить. - Она сможет, а ему и не придется. - В каком смысле? - Порция разве не говорила тебе? Этот мальчишка без памяти влюблен в нашу огненную бестию. Я ничего не отвечаю, лишь удивленно поднимаю бровь. Влюблен, значит... Что же, тем больнее ему будет, если ее убьют раньше. Налив себе виски, я сажусь рядом с Хеймитчем. - Что будем делать? - А, не знаю, - ментор запрокидывает бокал, осушая его до конца в один глоток, и забирает мой. - Все, что мог, Цинна, ты уже сделал. Остается только смотреть и радоваться, если они умрут безболезненно. - Неужели эти ребята не доказали тебе, что способны побороться? - Доказали, еще как, и они поборются, - он зло усмехается. - Увы, мне придется выбрать для помощи кого-то одного. Поможешь? - Эбернети, твой мозг проспиртован настолько, что не может думать, - встаю и иду к своей комнате. Бесполезно пытаться что-либо ему объяснить, когда он в таком состоянии. - Да, катись! Ты же ничего не можешь для них сделать, кроме как разодеть покрасивее! Капитолийская шваль! Кто это придумал, чтобы на смерть детей провожали их стилисты? Злая ирония. Она дрожит, как тонкое деревце на ветру. Она и есть это деревце: неокрепшее, изящное, упорно тянущееся к солнцу, сгибаемое всеми ветрами. Надеюсь, Китнисс Эвердин, у тебя цепкие корни, и ты сможешь удержаться на этом беспощадном ветру нашего желания увидеть твою смерть. Я обнимаю ее как можно крепче, пытаясь согреть и хоть как-то успокоить. В ее глазах нет ничего, кроме страха. Она не верит, что сможет вернуться оттуда. Показываю ее золотую брошь на подкладке куртки. - Мне нельзя делать ставки, но я бы поставил на тебя. Я в нее верю. Целую в щеку и касаюсь лбом ее лба. Механический голос говорит, сколько осталось секунд до старта. Мне невыносимо больно смотреть, как она идет к лифту. Последний полный ужаса взгляд, и все, что я могу, - это кивнуть в ответ. Я верю в тебя, моя Огненная Китнисс.