Муза обреченного

Полет обратно в Капитолий занимает полчаса. Я не знаю, куда деть себя в это время, тянущееся, будто нуга. На планолете нет телевизора, и я не имею ни малейшего понятия, пережили ли наши трибуты резню у Рога Изобилия. Но Хеймитч ведь дал им четкие указания не ввязываться в борьбу за оружие. Хеймитч... Наверное, хорошо, что мы не встретимся с ним в ближайшее время. Он последний, кого я хочу сейчас видеть. Планолет доставляет меня в тренировочный центр, откуда я уже сам добираюсь домой. Мне стоит огромных усилий не включить телевизор, только переступив порог. Больше всего на свете я боюсь узнать, что Китнисс убили. И Пита тоже, конечно. Направляюсь в свою домашнюю студию. Работа - вот, что мне нужно. Как можно больше работы, чтобы на мысли о чем-либо другом не хватало ни времени, ни сил. Беру первый попавшийся эскиз - что-то странное цвета фуксии - и долго смотрю на него, пытаясь понять, чего же в нем не хватает. Пожалуй, красного. И черного. И еще серого, как ее глаза. - Цинна, ты сходишь с ума, - я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Я работаю до самой ночи, но под конец, изможденный, сажусь на пол, опершись спиной на стену. Я создал пять новых костюмов, которые, вполне вероятно, произведут фурор в Капитолии, но все они лишь для одного человека. Только ей они будут к лицу, только она сможет преподнести их так, что все ослепнут и задохнутся от восторга. Нелепо. Нет ничего хуже незнания. Информационный вакуум наваливается на меня всей своей тяжестью, просачивается в глаза и уши, пожирает изнутри, оставляя после себя страшные картины - заготовки для моего воображения. Я представляю ее бледное лицо, ни единой кровинки не осталось, чтобы придать ему живости или хотя бы тени надежды. В серых глазах застыли спокойствие и какая-то мудрость, понимание, до которого мы, живые, никогда не дойдем. Она прекрасна. - О, явился! Твоя бешеная раскрашенная, как сто павлинов, команда тебя обыскалась, - Хеймитч сидит, развалившись, на диване и пьет. - Что они хотели? - прохожу в комнату и сажусь рядом с ним, стараясь не смотреть на включенный телевизор. В эфире Цезарь и Клавдий спорят, как лучше стоило и стоит поступить трибутам-профессионалам. - Да черт их знает. Мы тут все немного празднуем. - Они живы? - я не узнаю свой голос. Он хрипит. - Ага, - Эбернети залпом выпивает свой напиток и встает налить еще. - Они даже неплохо справляются. Пит втерся в доверие к профи и довольно натурально рассуждает, как лучше выследить и убить Китнисс. - А она? - А она на редкость скучная особа. Ходит, бродит, наслаждается одиночеством и, как я понимаю, не собирается никого убивать. Он пьяно гогочет и протягивает мне бокал. Я не спешу его брать. - Кого ты выбрал? Он не отвечает мне. Кажется, он вообще выпал из реальности. - Хеймитч, кого ты выбрал? - Девчонку, - он моргает, будто возвращаясь из забытья. - Слушай, ты возьмешь этот чертов бокал, или мне так и стоять с вытянутой рукой? Телевизор включен круглосуточно. Китнисс почти не показывают, и я считаю это добрым знаком - значит, у нее все в порядке. Иногда я застаю на экране Пита со страдальческим выражением лица, когда он слушает все эти разглагольствования профи, полные ненависти и слепого желания убивать. Я пытаюсь творить, но у меня все валится из рук. Любые новые эскизы похожи на предыдущие, я не могу делать самую простую работу. Я не понимаю, что происходит. Меня никогда не трогали Игры. Да, они ужасны, но почему мне сейчас так страшно? Потому что я стал к ним причастен? Я пытался помочь, только и всего. Мечусь от одного к другому и не нахожу себе места. Взгляд постоянно натыкается на зеленую картинку, ту, где шумит листва, вода омывает камни, в кустарнике прячутся звери и птицы... Китнисс как-то рассказывала про их лес, про то, как она ходила туда с отцом, когда была маленькая, и он учил ее стрелять из лука и охотиться. Кажется, это единственное, что дает ей сейчас ощущение его незримого присутствия рядом и придает сил. Я боюсь пропустить что-нибудь важное и не отрываюсь от телевизора. Я включил трансляцию в каждой комнате, чтобы иметь возможность передвигаться, но стараюсь этого не делать. Глубокой ночью все относительно спокойно, а мой мозг не выдерживает такого перенапряжения и отключается. Я просыпаюсь вместе с ней. Вместе с ней вижу стену огня, надвигающуюся на нас. С ней же спрыгиваю с дерева - я падаю с дивана - и бегу, спасаюсь. Сижу на полу перед телевизором и неотрывно смотрю на огненную девушку, которая уже горела несколько раз по моей воле, но еще ни разу так не боялась сгореть. В ее глазах испуг, паника, граничащая с безумием. Она не знает, куда ей бежать. - Ну же, Китнисс! Не сюда!.. - я шепчу ей указания, как на интервью с Цезарем, но на этот раз она меня не слышит и даже не чувствует. - Нет, не беги туда! В другую сторону! Я срываюсь на крик. Подскакиваю на ноги, яростно сжимаю кулаки. Китнисс не успевает вовремя увернуться от летящего огненного шара и, когда тот врезается рядом с ней, получает сильный ожог. Ее крик эхом отдается у меня в голове. Я начинаю умолять. - Беги, Китнисс, вставай и беги. Пожалуйста, милая, ты должна уйти от этого места подальше... Прямо на нее летит еще один шар. Нам, зрителям, показывают все действие с разных ракурсов - как говорят распорядители,"для полного погружения", - и я могу заранее оценить обстановку. От этого мне становится еще хуже, потому что я понимаю, насколько Китнисс, да и все остальные беззащитны. Она все-таки срывается с места. Мы бежим с ней сквозь белый дым, не разбирая дороги. Я почти чувствую на себе, как она задыхается, как сжимаются ее легкие, не имеющие возможности сделать нормальный вдох, как ее выворачивает, как сильная боль от ожога распространяется по телу. Я все это чувствую. Но вот она выбегает к реке, прыгает в нее, и становится чуточку легче. Зрителям тут же показывают компанию профи с плетущимся в хвосте Питом, которая подходит как раз к нашему с Китнисс месту передышки. - Нет... Обернись! - Они уже заметили ее и с улюлюканьем бросились в погоню. - Прячься! Если бы у нее были ее любимые лук и стрелы... Но все это сейчас красуется за спиной Диадемы. Китнисс мечется из стороны в сторону, и я вместе с ней. У меня все внутри сжалось в маленький комок. Я начинаю командовать Питу: "Задержи их! Не дай им ее убить! Ведь ты же ее любишь!", но он, что, увы, закономерно, меня не слышит. Она смогла забраться на дерево, выиграв для себя какое-то время. Профи разбивают внизу лагерь. Распорядители весь день показывают только их. Я вижу все ее страдания. Ожог слишком сильный, чтобы оставить его просто так, а у нее к тому же нет еды, и кончается вода. - Эбернети! Сделай что-нибудь! - я бесцеремонно вхожу в его комнату в тренировочном центре. - А, это ты... Я уж думал, снова Эффи пришла причитать, - он идет к бару налить себе выпить, но я преграждаю ему путь. Хеймитч смиренно поднимает вверх обе руки. - Хорошо-хорошо, Цинна, я тебя слушаю. - Почему ты ничего не делаешь? Ты же видишь, как она страдает! - Ты думаешь, я не пытался? Ошибаешься. - Значит, плохо пытался! - Дорогой Цинна, спонсоры считают, что ситуация требует развития. И тут я бессилен. - Но посмотри на нее: она ослабла, еле двигается. Она загнана в угол, не имея оружия. Какое тут может быть развитие? Что профи при любом раскладе убьют ее? - я постепенно успокаиваюсь и стараюсь держать себя в руках. - Все хотят посмотреть, как поведет себя Пит. Не забыл ли он про свою любовь. - Но тогда убьют их обоих. - Думаешь, я не понимаю? Если придумаешь другие доводы, можешь сам пойти к спонсорам и... - Подожди, - я поднимаю ладонь, чтобы он замолчал. На экране сквозь темноту ночи в ветвях появляется силуэт. Это Рута из одиннадцатого дистрикта. Китнисс рассказывала, что на тренировках эта маленькая девочка часто ходила за ней. Сейчас она тихо-тихо зовет ее и показывает куда-то вверх. - Хеймитч, посмотри, Рута появилась в самом пекле и, вроде, не собирается убегать. Может, она даже знает, как помочь Китнисс. - Тем лучше для нее... - Но что сможет сделать Китнисс, если будет не в состоянии даже слезть с дерева? Эбернети молчит и очень громко дышит. Меня это начинает раздражать. Если бы я имел право пойти к спонсорам, я бы уже тысячу раз это сделал. Но я такого права не имею. - Иди к спонсорам. Пожалуйста. Он нехотя поднимается с дивана и идет к выходу. - Не понимаю, Цинна, чего ты так о ней печешься? Я молчу и продолжаю смотреть на экран. И правда, почему? В детстве меня один раз кусала оса-убийца. Отвратительное ощущение. Мир переворачивается тысячу раз, выворачивается наизнанку; ты видишь его, как тебе кажется, суть, но всего этого не существует. Нет ни тебя, ни мира, только желание, чтобы ушла боль; чтобы была возможность сделать вдох; чтобы пропало чувство, будто все клетки твоего тела тянут в разные стороны. Тебя сжигает холод и поддерживает внутренний жар. Тебе очень хочется хотя бы отличать правду от вымысла своего воображения, но яд не дает даже малейшего шанса. Ты ничтожен. Ох, Китнисс, что же ты пережила... Я бесконечно благодарен Руте за то, что она спасла тебя. Я рад, что вы стали союзниками, и на миг мне кажется, что все будет хорошо. Снова верю в это, в тебя и вас. Но вот я опять чувствую всю ее боль от потери, от собственного бессилия, от осознания, что она не спасла ее. У меня в голове проносятся картины из прошлого, как я сам ничего не мог сделать, чтобы спасти своих близких. Я проклинаю себя до сих пор. Из телевизора слышится объявление об изменении в правилах. Неужто Хеймитч дошел до самих распорядителей? Вот же изворотливый сукин сын. Мысленно благодарю его, ведь это как раз то, что сейчас нужно Китнисс. Теперь ей снова есть, за что бороться. Когда она целует Пита в пещере, меня что-то сильно колет внутри. Я долго пытаюсь разобраться, что же это, но так и не нахожу какого-либо объяснения своим ощущениям. Весь Капитолий сейчас прилип к экранам и не может оторваться от юной истории любви. Она кажется такой настоящей, искренней, чистой и невинной, что хочется протянуть руку и взять ее себе. Мы завидуем им и хотим быть на их месте. Нет, не на арене, подобная мысль наводит лишь ужас, но прикоснуться к этим молодым и полным жизни детям - этого жаждет каждый капитолиец. Мы здесь вампиры, которые никогда не могут утолить своей жажды, потому что в нас не осталось ничего настоящего. И эти Игры – не что иное, как наша пища. Я смотрю их историю любви и тоже почти начинаю верить, но глаза Китнисс каждый раз отрезвляют меня. Они полны каких угодно эмоций, но только не любви. Мне жаль Пита. И почему-то немного себя. Я смутно помню весь сумбур финала Игр. Измотанный, не спавший долгое время, в постоянном напряжении я уже не чувствую реальности, только то, что я с ними, с ней, и мне кажется, умру я тоже там, если они не справятся. Снова меняются правила. Ненавижу. Ненавижу вас всех! Я из последних сил вскакиваю на ноги и смотрю на своих трибутов из дистрикта двенадцать. Это невозможное решение даже для взрослого - убить единственного близкого человека или умереть самому, а вы заставляете решать детей. Она достает морник, и у меня пересыхает во рту. К горлу подступает комок, в виске отчаянно пульсирует кровь. Страх. Голос ведущего представляет Панему двух новых победителей семьдесят четвертых Голодных Игр. В этот же момент в квартиру врываются мои помощники и Порция со своей командой. Они кричат, смеются и плачут и поздравляют друг друга и меня наперебой. А я ничего не чувствую. Я только что понял, что она, нет, мы будем жить.