Стражи

11 октября 2014

– Знаете, мне кажется, что мир просто пронизан одиночеством. – Почему ты решила сказать об этом? – он поворачивает голову, в его глазах читается мутная, фатальная усталость, и даже ночь, даже глубокая тень от полей шляпы не маскируют её. – Когда-то в детстве я сидела у окна ночью, естественно, в тайне от спящих родителей, смотрела на блекло-синий свет фонарей, падающий на заметённые песком тротуары. Ночь была тёплой, как и каждое время суток там, но…в общем, я не совсем об этом, – я замялась от своей непоследовательной речи и засунула в рот костяшки пальцев. – Помнится, наблюдала за тем, как с ночного неба падают на сухую землю крупные льдинки. Или, вернее стоило бы назвать их даже «льдинами», размером с мяч. Это не было похоже на град, так как рушились они нечасто, может две в минуту, может чаще или реже. Не скажу точно, потому что границы времени в тот момент были для маленькой Риты размыты донельзя. А теперь прошло столько лет, что уже и не вспомнить. – Тёплая ночь, песчаные дорожки…Где это было? И что за льдины? – он в недоумении поднимает одну бровь, косится на меня, выдыхая горький дым от сигареты. – То происходило ещё в Туркмении. Вы ведь не знали, что я жила там первые четыре года? – виновато улыбаюсь. – Всё что помню о ней – везде сухая земля, песок, у соседки трёхметровая коса, а каждые две недели регулярные землетрясения. Весьма скудные, неясные воспоминания, наверное, именно из-за этого я не могу разобраться, были ли те льдины настоящими, или их одинокое тихое падение на песок лишь приснилось мне, собственно, как и сидение ночью у окна втайне от родителей. В конце концов, мне самой довольно сложно представить двухлетнего ребёнка с больными ногами, что достаёт до подоконника, да ещё и размышляет о подобных явлениях. – Не обязательно сон, – мужчина скептически пожёвывает край сигареты и старается незаметно от меня сплюнуть попавший на язык кусочек. – Всё может быть. При определённых обстоятельствах. Тем более, если ты Спиритик. – Вы правы, наверное, – вздыхаю, думая о своём нелепом воспоминании. – Так расскажешь, причём тут одиночество? – напоминает он, отворачиваясь к панораме ночного города. – Я бы хотела иметь силы нормально объяснять эти бессловесные, абстрактные ощущения и ассоциации, возникающие в голове, учитель. Но мой язык слишком нем для столь тонких материй. Могу предложить лишь ещё пару столь же странных описаний, но изменит ли это хоть что-то? – Попробуй, – протягивает, стряхивая пепел с кончика своей сигареты. – Ладно. Когда мне было тринадцать, я влюбилась в несуществующего друга. Не в актёра и не героя книги, нет – такие случаи не редки. Когда лежала одна в своей постели на втором ярусе двухэтажной кровати, тупо смотрела в близкий потолок и представила его. Не красавчика, не обаяшку, и честно говоря… даже не человека. Что-то аморфное, символичное, вроде пары гранатовых глаз на потолке, которые просто смотрели на меня. Я говорила с ними, шутила, стеснялась и делала глупости, по сути, отвечая сама себе. Такое и в детстве бывало, в той же Туркмении. Однажды я в три года серьёзно заболела, а родители работали до самого вечера, приходилось лежать на топчане и так же смотреть в потолок. Тогда я и придумала себе друзей с чужой планеты – маленьких уродливых человечков, которых корчила собственными пальцами и вела долгие беседы о мирах, космосе, отношениях, смысле поступков. Смысле жизни… – Беседы на такие темы в три года, да ещё и с самим собой? – усмехнулся учитель, отворачиваясь от мерцающих жёлтых огней далёкой трассы, опять сосредотачиваясь на моём смешно нахмуренном лице. – Не смейтесь, я правда помню это именно так, – махаю на него рукой в драной митенке. – Мне вообще кажется, что и в три года, и в десять, и в двадцать моё сознание и самовосприятие остаётся одним и тем же. А Вы, послушайте, Вы, как и я, часто находитесь в целой куче разных людей: с первыми общие интересы, со вторыми одни и те же цели, третьих Вы любите как женщин, четвёртых – как друзей, пятые просто пересекаются по тем или иным вопросам. Но скажите, возможно ли вообще не чувствовать одиночества? Не слышать его незаметное присутствие всегда и везде, где и с кем бы ты не был? А знаете, когда я больше всего чувствую себя одинокой? Как ни смешно, но в кругу самых близких и самых дорогих, с кем у тебя всё, и кто для тебя всё. То ли это постоянное предвидение грядущего момента, когда ты останешься один после их ухода из твоей комнаты или из твоей жизни в целом, то ли это такая изысканная самодурь, то ли ещё что, хрен его разберёшь. Факт есть факт. Эта прозрачная, бесконечная когтистая лапа давит на горло, на лёгкие и на сердце, заставляя желать сбежать от первого одиночества в другое, где ты вообще один сидишь у окна и никого нет рядом. Где просто падают с неба льдинки или светящиеся глаза твоей собственной шизофрении, а каждый человек не говорит всем своим видом «Смотри, я пока с тобой, но ты сам никогда не будешь чувствовать себя с кем-то». А знаете ещё? Те, кто кричат наоборот о своём единении с другими, с миром, вселенной, они… словно пытаются этими убеждениями заглушить собственный стон: «Помогите! Я одинок и мне на самом деле больно с этим жить». Когда…В общем, блин. Я говорю ещё более запутано, да? – Кажется, я понимаю, о чём ты, – учитель тихо и спокойно смотрит в мои глаза, потом переводит взгляд на невидимую точку вдали и снова на меня. – И так же понимаю, что не помогу тебе. Ничего не поможет. Что бы ты ни любил всем сердцем, к чему бы ни стремился, закрываешь веки – и остаёшься один сам у себя. В своей голове, запертый в тёмном глухом теле, куда никто никогда не придёт. – Да, я кажется точно об этом, – удивляюсь его словам и округляю глаза, нервно тереблю капюшон пальцами. – Но, если каждый испытывает то же самое, почему люди не признаются в этих чувствах друг другу? Порою, даже самые близкие. – Почему же не признаются-то? Например, многие писатели именно об этом и говорят, – пожимает плечами. – Просто выражают по-другому, своими словами. Я могу назвать несколько десятков авторов разных эпох, чьи книги просто воспевают, проклинают или учат смирению со своим одиночеством. Также художники, что пишут картины, сами навсегда оставленные по эту сторону рамы. Зря ты думаешь, что только одна подняла этот вопрос. – Но я…Ладно. Вы думаете, это возможно побороть? Изменить? – Нет. Я думаю, с этим просто можно привыкнуть жить. Стараться не обращать внимания, а если обращать, то сразу заедать философским принятием, – докурив сигарету, отодвигается от меня чуть назад и пристально смотрит на звёзды, но словно сквозь них. – Мы все состоим из плотной материи, но, если навести на неё очень мощный дорогой микроскоп, ты увидишь лишь одинокие атомы, что вибрируют туда-сюда в пустоте, вдали от остальных. Если увеличить ещё больше – даже атомы – это лишь вращающиеся друг вокруг друга мельчайшие частицы, которые никогда не соприкоснутся. Да ты абсолютно права, мир пронизан одиночеством.       Остаток времени, отведённого на «покурить» в прохладной обособленности старого балкона мы единодушно промолчали.