Постэффект

– Луни? Ну Лу-у-уни! Ты же умеешь! И старина Слагги тебя любит! Ну придумай что-нибудь – практика там перед экзаменами нужна, ещё хрень какая-нибудь… – Вот скажи мне, дорогой друг, – бормочет Ремус, не вытыкаясь из свитка, в котором он что-то усердно черкает, – зачем оно тебе вообще? У вас с Лили и так всё клеится, насколько я заметил… – Это ты про тот случай, когда нагло вломился к нам в спальню? – невозмутимо уточняет Джеймс. – Поправочка: это и моя спальня тоже. И ещё четверых ребят. – Ну, это была единственная свободная комната в зоне досягаемости… Джеймс самодовольно ухмыляется. Смущаться? Вот ещё! Ну, подумаешь, запереться забыли, зато рыжая скромница Эванс на поверку оказалась довольно горячей штучкой. И, как оказалось, иногда не носила лифчик – он лично проверил. Ремус заметно краснеет. У него не ладится с девушками. Он думает, что просто теряется на фоне двоих своих друзей, таких ярких и самоуверенных, из-за своей скромности. Он не замечает, что просто отталкивает девчонок, которые хотели бы познакомиться с ним немного поближе. И вечно грустную Лиз, ту, у которой роскошная тёмная коса и глубокий голос, которая постоянно подсаживается к нему в библиотеке; и резкую Энджи, ту, у которой совершенно кошачьи глаза и вечно какие-то немыслимые споры-ссоры-драки с мальчишками, которая так любит дёргать его за хвостик отросших за последний год волос; и других, даже Милли с пятого курса, которой по вечерам он помогает с Трансфигурацией и всегда отказывается от её попыток отблагодарить его конфетами. Он с раннего детства знает, что не должен подпускать к себе других людей, и старается, даже не понимая этого. Он до сих пор – уже седьмой год! – удивляется, что у него есть друзья; но друзья не спрашивали, нужны ли они ему, они просто ворвались в его жизнь и прочно обосновались в ней, и за это он готов для них на очень многое. Даже если нужно поступиться какими-то своими принципами – пустяк, принципов у него много, а друзей – мало. – Ну так ты сходишь к Слагги? Позарез нужно! – Хоть можешь объяснить – зачем? – Ремус наконец-то вытыкается из своих записей и внимательно смотрит на Джеймса. Он понимает, что тот опять что-то замыслил, и хочет знать, что именно; как бы он ни был предан друзьям, некоторых вещей он всё-таки не смог бы допустить. – Да не бойся ты, – отмахивается Джеймс, развалившись в кресле, – хочу над Сири подшутить. Представляешь – девушку он у меня отбивать вздумал! – Он же не всерьёз, – Ремус укоризненно качает головой. – Он просто… – Вот и я – просто. Нервируют меня эти его шуточки. А Лили… знаешь, я не готов её отдать никому, даже лучшему другу. Джеймс откидывает голову, мечтательно вздыхает. Ремус снова прячется в свиток пергамента, чтобы друг не заметил, как его зацепили эти слова. Ремус и без того знает, что своим лучшим другом Джеймс всегда считал и будет считать только Сириуса. Это совсем не удивительно, но… всё-таки обидно. Иногда. Совсем немного. Но может быть, если он будет с Джеймсом милым, он тоже когда-нибудь станет «лучшим»? – Ну… хорошо, – наконец с некоторой заминкой произносит Ремус. – Тебе нужна Амортенция, я правильно понял? – Не совсем, – Джеймс оживляется; в следующую секунду он уже собран и деловит, вытаскивает из кармана сложенный в несколько раз и порядком измятый клочок бумаги. – Вот рецепт, я его нашёл… ну, неважно, где. Амортенцию он… её легко почуять, а эта штука почти без запаха. По крайней мере, там так было написано. – Давай, – тяжело вздыхает Ремус, протягивая руку за рецептом, и с надеждой глядит на Джеймса, ожидая увидеть в его глазах одобрение. Но Джемс слишком глубоко погружён в свои замыслы и ничего не замечает даже тогда, когда соприкасаются их пальцы, а потом вскакивает и идёт к выходу из гостиной. – Я рассчитываю на тебя, Луни! – весело бросает он напоследок и исчезает за дверью. Ремус молча комкает в руке бумажку, исписанную острым джеймсовым почерком.