С любимыми не расставайтесь

В меня попала шаровая молния. Или произошло крушение. Электричку сплющило и покорежило, разломило напополам, раздробило каждую ее железную кость и начисто спалило завывающим пламенем. И я умер. Умер, сразу же оказавшись в аду, где мне, нерадивому студенту, блядуну, потерявшему счет постелям и девчоночьим именам, самое место. Конечно же это ад. Или что там еще уготовано таким, как я. В моей обычной жизни, где всё объяснимо и просто, где день — это день, а ночь — это ночь, где водка воняет водкой, а девчонки дорогими духами, такого произойти просто не может… Полупустая электричка еле-еле тащилась, то и дело останавливаясь и пропуская встречные поезда. Я сидел в самом конце последнего вагона, покачиваясь в такт прерывистому движению, клевал носом и мечтал о горячем душе и горизонтальном положении. Увеселительная загородная прогулка не удалась. Компания, куда меня едва ли не силой затащил однокурсник, пообещав «жрачку, выпивку и хороший трах», оказалась скучной, слишком заумной, много и громко поющей какие-то незнакомые заунывные песни, а девица, которая приклеилась ко мне уже на десятой минуте знакомства, чересчур ароматной. Я бы, возможно, и трахнул ее, почему бы и нет? Дом большой, комнат в нем — не сосчитать, а девица уже измеряла глазами длину и ширину моего хозяйства… Но — нет. Вероятно, у меня бы и встал (у меня всегда встает, нечего скромничать), вероятно, встал бы основательно и надолго, потому что девица, несмотря на обволакивающее ее приторно-карамельное облако, была чудо как хороша, вероятно, сначала я довел бы ее до содроганий, а потом с удовольствием спустил в крупный перламутровый рот, но… Представив, что потом унесу с собой эту удушающую волну, я тут же отказался от простой и необременительной возможности кончить. Уж лучше в кулак. Я почти задремал, уронив голову на грудь и время от времени вздрагивая, но громкие голоса вывели меня из состояния полусна. Небольшая группа ребят расположилась неподалеку: четверо не слишком интеллигентного вида парней, один из которых сразил меня наповал. Я тупо таращился на плохо одетого малого и потихоньку сходил с ума… Высокий, тощий, черноволосый и явно не блещущий воспитанием, он ржал во всё горло, скаля кипенно-белые зубы, встряхивал всклокоченными кудрями, чесался и отхлебывал из горлышка пивной бутылки, время от времени мучаясь веселой отрыжкой. Оторва, вот кем он был. Я не мог отвести от него глаз. Молния, крушение и что там еще? Я утонул в нем, даже не шелохнувшись, камнем опустился на самое дно и лежал там, пораженный и туго соображающий. Кто я, где я, и что со мной происходит? — Какого хуя ты вытаращился, мудак? Я не сразу понял, что это — мне, и что это — он. — Парни, — он заржал еще громче, но уже не так развязно, как до этой минуты, — вам не кажется, что перед нами долбаный педик? Его друзья посмотрели в мою сторону и загыкали, заплевались. — Похоже. Блять, да он сейчас кончит! Эй, ты там случайно не дрочишь по тихому? На кого из нас ты запал, убогий? А уж вырядился… Парни, давайте-ка проверим его стоячок. Вырядился? На мне всего лишь шерстяная водолазка и джинсы. А в джинсах — точно, зверский стояк, вот тут они угадали. У меня всегда вставал быстро, как по команде. Нажали красную кнопку, и к запуску готов, осталось всего ничего — добраться до цели. Да и смешно было бы такому активному кобелю, как я, раскочегариваться с чувством, с толком, с расстановкой. Но чтобы яйца отяжелели за одну секунду, чтобы ширинку так яростно распирало! Не припомню такого. Вопрос: как мне отсюда выйти, не привлекая внимания? Надо ли говорить, что факт такой неуправляемой реакции на парня требовал отдельного анализа. Говоря проще, мне посчастливилось познакомиться с настоящим шоком. Я сидел на жесткой скамье и хотел — до дрожи в коленях, до ломоты в пояснице. И хотел не надушенную девчонку в юбке чуть ниже пупка, а нечесаного зубоскала в дешевых джинсах и грязных кедах. — Да пошел он, — буркнул тот брезгливо. — Урод. Валим отсюда, скоро вокзал. И они, дружно поднявшись и пересмеиваясь, направились к выходу. В дверях он резко оглянулся и показал мне фак. С этой минуты я думал о нем, не переставая. Домой я доплелся совершенно разбитым. Мне было очень хреново: стучало в висках, подташнивало и пьяно кружилась голова. Тело жутко ломило от мощнейшего выброса термоэнергии: через меня натурально пропустили электрический ток. Кто? Какое-то мстительное божество, решившее наказать меня за всех беспечно брошенных мною подружек? Я стащил с себя все до последней нитки и повалился на неубранную постель (хвала небесам, что моя смехотворная аккуратность была побеждена сегодня утром элементарной нехваткой времени, я жутко опаздывал, как обычно бессовестно и тупо проспав). В памяти всплывала его улыбка, откровенно похабная и вызывающая в горле спазм. Его худое тело маячило перед закрытыми веками, и меня швыряло в жерло вулкана. Его волосы черными змеями обвивались вокруг моей шеи, впиваясь в кадык тысячью жал, жадно вытягивая остатки силы. Я так и заснул, охваченный жаром и высосанный до дна, а проснулся с залитым спермой животом и желанием сдохнуть. *** Однокурсник психовал и злился, наблюдая мою затяжную чернуху. — Да что с тобой?! С жиру бесишься! Один из самых перспективных студентов на курсе, несмотря на свои вечные гребаные загулы. Хатой родители обеспечили — по общагам не надо жаться. Бабы с ума сходят. У тебя, случайно, член не с нарезками? Чего тебе не хватает?! — Михель, не рви душу. — Не рви… Ты влюбился, что ли? — Отстань. — Хочешь, я у тебя поживу? Хоть срач этот разгребу. Невероятно! Он окинул взором запущенную кухню: горы немытой посуды, пивные бутылки, грязные полотенца… Это было так на меня не похоже. — Ты когда в последний раз менял постельное белье? Блевать охота! Две недели я сплю на этой измятой, посеревшей постели и каждую ночь кончаю, медленно сходя с ума от тоски. — Сегодня сменю. — Знаешь… — Мишка вдруг стал очень спокойным. — Я не понимаю, что тебя сбило с толку, но выглядишь ты жалко. Подумай об этом. Он ушел, а я подумал. Действительно, выгляжу я не очень. Почти не хожу в институт, и пропуски отольются мне кровавыми слезами. Я позвонил Михелю: — Встретимся завтра на лекции. А потом сгоняем в киношку. Идет? — Я подумаю, — буркнул Мишка. Он был рад моему возвращенью. * Я не проспал — редкий случай. Вчера, как и было обещано Мишке, я освежил постель, перемыл до вкусного хруста посуду, отдраил полы, пропылесосил, принял душ и упал на чистые простыни, чувствуя себя полностью выпотрошенным, но живым впервые за две недели. Михель прав — я опустился. Пора снова подняться. Спал я крепко и вскочил по первому же писку будильника. И в автобусе увидел его. Мне оставалось ехать две остановки, когда мимо меня в глубину салона протиснулось жесткое тело, обдав остро-пряным запахом пота и тончайшим, почти изысканным — крема после бритья. Столь странная смесь ароматов удивила, и я с интересом повернул голову в сторону ее обладателя. Мой член сладко дернулся, и затвердели яйца. Дыхание перехватило. Глаза обожгло. Он остановился неподалеку, ухватившись за поручень, и я, слабея с каждой минутой, впился взглядом в слегка изможденный профиль: копна кудрей, острые скулы, прямой, невероятно красивый «крылатый» нос. И кожа, как у ангела — сахарная… Я понимал, как глупо выгляжу со стороны, пожирая его глазами. Но я бредил им две недели, и мне было наплевать, что обо мне могут подумать. Он ни разу не повернул головы в мою сторону, хотя, я готов был в этом поклясться, чувствовал мой воспаленный взгляд. Узнал? Да нет, быть этого не может… Кто я для него? Короткий гудок уходящего пригородного электропоезда. Я пробрался к выходу, едва не пропустив свою остановку. В голове клубился едкий паровозный дым. Пахло мазутом и раскаленным железом. Меня снова сбило и расплющило всеми двенадцатью вагонами. Но я сделал вид, что жив. Я же пообещал Михелю. Я даже записывал лекции. Я даже сходил в кино, а ближе к ночи позвонил знакомой девчонке, и она живенько прицокала каблучками к двери моей квартиры. Я старательно трахал ее душистое, холеное тело, умирая от невозможности уткнуться носом в потные волоски глубоких мужских подмышек. Через три дня я снова его увидел. Он неторопливо прогуливался неподалеку от моего института, засунув руки в карманы потрепанной, неопределенного цвета куртки — самой дешевой и уродливой, которую только можно отрыть на помойке, названной вещевым рынком. Его брюками можно было спокойно вымыть полы в наших не блещущих чистотой аудиториях. Но! На удивительно гибкой шее болтался завязанный небрежным узлом брендовый шарф, даже на первый взгляд охуительно дорогой. Он взглянул на меня в упор, и я, вмиг превратившись в нечто бесформенно-жидкое, вязкое, просочился прямо на дно его удивительных глаз. И остался там вечным пленником. Кажется я пытался что-то пробулькать. Наверное, «привет, как дела?» Но он вдруг оскалился и процедил, задохнувшись от необъяснимого бешенства: — С-сука… А потом развернулся и исчез, прихватив с собой мою потерявшую форму сущность. Ровно месяц я сгорал, а потом выгорел и в который раз попробовал вернуть самого себя. По капельке, по крошечной, малюсенькой капельке восстанавливал я свое расплесканное, горько-соленое тело. Представляете, как это было трудно? *** Торопливые шаги за спиной неприятно вздыбили мой загривок — не хватало еще возни с ночным грабителем или с кем-то похуже, настроенным тоже не слишком миролюбиво. — Эй! — взорвалось многократным эхо пространство глубокой арки с массивными облупившимися колоннами, за которыми время от времени ночевали бомжи и справляли малую нужду запоздалые граждане, застигнутые врасплох зовом природы. — А ну стой! Я мгновенно узнал этот голос, хоть и слышал его лишь два раза, и замер, не оборачиваясь, чувствуя приближение каждой клеточкой задрожавшего тела… …Мне было очень больно, но боль была головокружительно прекрасной. Голова и в самом деле кружилась, и поэтому я вцепился пальцами в пыльную стену непроницаемо темной, пустынной арки, в которой он меня сейчас трахал. Чтобы не упасть. Или не улететь, став частью холодного ночного воздуха, частью клубов жаркого пара, вырывающегося из моего бесстыдно стонущего рта. Он трахал меня очень больно. Потому что хотел, потому что ненавидел, потому что ему было хорошо, и от этого еще хуже. Он содрал с меня брюки и трусы, согнул, молча надавив ладонью на поясницу, грубо растянул пальцами мою дырку и вогнал небольшой, сухо скрипнувший член. Хоть бы плюнул в ладонь для приличия… Но он разодрал меня намеренно, хотя, я уверен, ему и самому не слишком это понравилось. Головка была обильно мокрой, я это сразу почувствовал, но такой незначительной течки маловато, чтобы легко протолкнуться в узкий, нетраханный вход. И хотя я и сам тек, будто дворовая сучка, это не спасло положения. Он некрасиво кряхтел, зло матерился, кое-как помогая себе руками и наконец протиснул головку. Выдохнув очередное ругательство мне в затылок, он вошел в меня полностью, шаг за шагом доводя болью едва не до обморока, и я был дьявольски благодарен, что его член такой аккуратный и относительно тонкий. Но всё равно было дико больно. И дико сладко. Я мог кончить в любую минуту. Я так и сказал ему: «Сейчас кончу…» Что с ним стало! Он вскрикнул и рвано задергался, глубоко вгоняясь в меня, задышал еще жарче, и я прогнулся, выпятив зад и насаживаясь на него с готовностью шлюхи. Внутри стало влажно. Кровь? Нет, не похоже. Я что, потек изнутри?! Я расставил ноги так широко, как это позволяли мои болтающиеся на щиколотках штаны, собирающие зассаную, заплеванную, пыль, я принимал его в себя, униженно скуля на всю подворотню. Долби меня, долби. Разорви мою задницу в клочья, только остуди хоть на миг это чертово пламя. Я так хотел его, что было даже страшно. Нельзя так хотеть. Нельзя. Но и он хотел. Его руки держали меня очень крепко, словно боясь уронить, ладони пылали, и сам он пылал. Я неистово крутил задницей, проворачивая внутри себя его член, обезумев от одной только мысли, что ему отдаюсь, а он толкался в меня со всей силы. Его лобок грубо впечатывался в мои ягодицы, и жесткие волоски натирали кожу. Безумие… Мне казалось, еще секунда, и вены на моем вспухшем члене лопнут с жутким, звенящим треском, и вытечет кровь, похотливым ручейком заструившись по трещинам раздолбанного временем и каблуками асфальта. Видели бы меня мои облитые духами подружки! Герой их несбыточных грез, их страстных однодневных романов самозабвенно трахается с каким-то лохматым отребьем и сгорает от наслаждения. — Су-у-у-ка, — завыл он, дергая бедрами и царапая мою кожу ногтями. Я понял, что он кончает, и когда внутри растеклось горячо и обильно, быстро схватил свой член — подрочить хоть немного и тоже кончить. Я так хотел кончить, что это стало почти невозможным: мои яйца пылали, и член ломило от возбуждения. Он выскользнул из меня, дрожа и всхлипывая, навалился на спину, и я едва не упал, сокрушенный его монолитной тяжестью. Худая сволочь, а того и гляди раздавит в лепешку. Но он вдруг подтянул меня ближе, а потом, повернув к себе лицом и схватив за плечи, повалил прямо на грязный асфальт. Я был абсолютно уверен, что сейчас он меня убьет. Задушит. Или свернет мне шею. Подохнуть с растраханным задом и спущенными штанами — достойный финал. Дал бы, что ли, кончить перед смертью, а там… Всё равно мне не жить без него, всё равно я уже пропал, и при этом готов простить ему всё что угодно, даже собственную смерть. Но он, продолжая всхлипывать и стонать, неловко пополз вниз и, на секунду прижавшись лицом к моему горящему стояку, начал сосать — неумело, но очень жадно. Я едва не проткнул его горло — так мощно меня подбросило, и почти сразу кончил, зажав лицо обеими руками, размазывая по щекам слезы и слюни. Он целовал мой живот, мои бедра, мои прижатые к лицу руки. Целовал, целовал, целовал… —  Что же ты со мной сделал, — шептал он, обхватывая мою голову и прижимая к себе. — Что ж ты… А я ничего не делал. Я просто влюбился в него без памяти, с первого взгляда и на всю жизнь. * Мы молча курили в той самой подворотне, где он только что лишил меня девственности. Уже по третьей сигарете. Задницу нещадно саднило, но тело, наконец-то избавленное от свинцовой тяжести непроходящего, изнуряющего желания, тонко звенело. Мне никогда не было так хорошо. И так плохо. Я знал, что сейчас мы докурим, и он, сплюнув мне под ноги, растворится за поворотом. — Как тебя зовут? — прохрипело над самым ухом, и я дернулся как припадочный. Господи, он доводил меня даже своим голосом — внизу живота снова пронесся горячий поток. — Дэн. — Я — Шурка, — буркнул он, отбрасывая окурок. — Саша? — Шурка! — Он упрямо тряхнул головой и поправил ремень на джинсах. — Блять, грязный, как из свинарника. — Пойдем ко мне, почистишься, — пискнул я еле слышно. — Я живу в двух шагах отсюда. — Шляешься по ночам, — проворчал он и вдруг весело заржал: — Не боишься, что изнасилуют? Пойдем. Я не мог поверить, что это правда, что сейчас он переступит порог моей квартиры, и я запру двери на все замки. Я заманивал его, я его похищал. Своего любимого Шурку. — Один живешь? — чересчур безразлично спросил он, и меня в очередной раз ошпарило: он знал, зачем мы идем ко мне, знал, что сейчас будет, и… волновался? — Один. …Мы трахались с ним всю ночь, до потери пульса. Вернее, я трахал его, потому что моя истерзанная задница не способна была снова принять даже палец, как бы сильно я этого ни хотел. Но сначала мы целовались. До изгрызанных губ. Никогда и никого я так сладко и так ненасытно не целовал. Да и он засасывал мои губы с жалобным всхлипом, облизывал быстрым языком подбородок, слепо тыкался в уголок рта и снова засасывал. Потом он попросил ему подрочить. Откинулся на спину и выставил свой охренительно красивый член. Я накинулся на него ртом, но он бережно отодвинул мое лицо, погладил пальцами распухшие губы и попросил: — Потрогай меня, пожалуйста, поласкай. Тогда я впервые подумал, что с моим любимым Шуркой не так всё просто. «Поласкай»? Я лег рядом и положил на него ладонь… Как я его ласкал! Я не знал, что способен на ласку, да еще такую. Себе я всегда отдрачивал грубо — мне нравилась именно грубость. Оргазм при этом бывал крышесносным, до искр из глаз. Шурку я довел до беспамятства именно нежностью. Он извивался под моими руками, едва не плача. Кончая, он вцепился в мою ладонь, а потом, продолжая содрогаться, мазнул этой моей мокрой ладонью между своими ровными, гладкими половинками, и сказал: — Трахни меня, Дэн. Когда я в него вошел, мне почему-то подумалось, что внутри у него облака. Там было и гладко, и рыхло одновременно. Бесподобно. Невыносимо тепло и… чисто. Мой член погрузился и утонул. Я бы и рад был оставаться в Шурке подольше. Входить в него снова и снова, сначала медленно, то выскальзывая полностью, дразня и поглаживая налитой головкой маленькое отверстие, то проталкиваясь глубоко и сильно, потом всё быстрее, наращивая темп и мучительно-сладко приближаясь к завершению. Но дернувшись всего несколько раз, я заорал, щедро выплескивая в эти чистые облака крутой кипяток. Шурка, Шурка, Шурка… Ты спишь на моем плече. Ты мой единственный свет, мой смысл, моя правда. * Так начался наш сумасшедший роман. Он длился два месяца и одиннадцать дней. Его, как и все романы, мало-мальски достойные уважения, подстерегал кровожадный зверь о семи головах и о десяти рогах, и имя ему было — Разлука. Я умру без него, слышишь ты, чертово божество?! Радуйся! Твоя месть удалась.