С любимыми не расставайтесь

Обычно я всегда просыпаюсь долго. Проклиная будильник, с головой закатываюсь в одеяло, пытаясь оттянуть неизбежное и воруя у самого себя драгоценные минуты — ни душ нормально принять, ни кофе со вкусом выпить… Сегодня я проснулся мгновенно, но из сна меня выдернул не будильник. Грудь ощутимо придавило что-то теплое и тяжелое, и я сразу понял, что это Шуркина голова. Я чуть-чуть приоткрыл глаза и сквозь дрожь ресниц увидел его. Шурка лежал на спине, раскинув руки и ноги, упираясь затылком в ямку между моих сосков, и уютно похрапывал. Мне сразу же захотелось разбудить его, зацеловать расслабленный рот, оживить сладкий язык, отдохнувший за несколько часов глубокого сна, но я боялся даже дышать. Сейчас я пошевелюсь, он откроет глаза, потянется, хрустнув тонкими ребрами, и выпрыгнет из моей кровати. И из моей жизни. Ведь прекрасные сны всегда заканчиваются, на то они и сны. Поэтому я лежал неподвижно и слушал удары сердца, мысленно матеря его за предательский грохот и несдержанное трепыхание. Но Шурка сам завозился, завертел головой и, извернувшись как уж, привалился ко мне животом, мазнув по бедру мягким, прохладным членом. Он не проснулся, наоборот — судорожно вздохнув, засопел еще громче, а я едва не захлебнулся рванувшим из горла стоном. Я так сильно его любил! Через полчаса он низко и немного сипло пробормотал: — Я знаю, что ты не спишь. Сильно мы опоздали? И открыл глаза. Я смотрел на него завороженно и туманно, за эти полчаса в своих эротических грезах я облапал его не единожды, очень темпераментно и откровенно, а потому плохо соображал. — Дэн, — позвал меня Шурка, — который час? — Не знаю. Ты куда-то торопишься? — И я осторожно обнял костлявые плечи. Он на секунду прижался всем телом и, сладко зевнув, высвободился из моих рук. — Мы оба торопимся. Разве тебе в институт не надо? — Надо… — вяло согласился я и добавил: — Плевал я на институт. — Напрасно. Сколько пар мы проспали? Шурка сел на краю постели, свесив худощавые, но крепкие ноги. — Мы? — оторопел я. — Разве ты… И запнулся. Черт! Ведь еще вчера сквозь пелену своего сумасшествия я догадался, что любимый мой Шурка вовсе не бродяга и уж точно не отстойный, полуграмотный лох. И тряпки его дурацкие — сплошной эпатаж. Когда Шурка стащил с себя кучу дерьма, гордо именуемую одеждой, и, небрежно запихнув ее в барабан стиральной машины, остался в одних трусах, я с изумлением понял, что эти терракотовые, тонкого трикотажа трусы едва ли не дороже моих скромных, но вполне приличных штанов. Да и шарфик тот брендовый я не забыл… Что это, Шурка? Зачем тебе весь этот маскарад? Кого ты хочешь шокировать своим потрепанным видом? Всклокоченные кудри переливались здоровым агатовым блеском, и поработала над ним рука явно очень искусного мастера… Кожа, такая чистая и гладкая, что даже суточная щетина не в силах обезобразить ее, несомненно знала только качественное, мягкое мыло… А эти вызывающе длинные ногти, которыми вчера в подворотне он расцарапал мне бедра! Розовые лунки, красивая, ровная форма, ни заусенец, ни сухой, заскорузлой кутикулы… И пятки ухоженных ступней елозили ночью по моей заднице возбуждающе бархатно… Кто ты, Шурка? Кому ты бросаешь вызов? — Что — разве я? — Шурка пытливо всматривался в мое потрясенное сделанным открытием лицо и ждал ответа. — … разве ты учишься? Он усмехнулся. — Я так сильно похож на невежду? Да, учусь. Университет. Первый курс. И с утра у меня была очень важная лекция. Но… — он метнулся ко мне и прижался с неожиданной нежностью, — …но ты оказался важнее. — Так я тебе и поверил, — проворчал я, всеми силами пытаясь справиться с окончательно взбесившимся сердцем. — Ты просто проспал. Шурка придвинулся еще ближе. — Ты всегда такой? — Какой? — В себе неуверенный? И я честно признался: — Не всегда. Только с тобой. Он заглянул мне в глаза — внимательно и почему-то печально, и ничего не сказал. А у меня заныло, заболело в груди от ощущения неизбежной потери. Шурка завладел мной всецело, а я не владел даже его волоском. — Может быть, ну их к лешему, эти лекции? — осторожно спросил я. — Проведем этот день вместе, погуляем… — Нет! — Он вскочил — голый, прекрасный. — Срочно в душ, а потом — кофе… У тебя есть кофе? — Есть, — разочарованно вздохнул я. Очень хотелось с ним в душ. В университет. К черту на рога. Куда угодно — только бы с ним. — Я потный и мерзкий. — Шурка сунул нос себе в подмышку: —  Фу! Если бы только он знал, какой бешеный афродизиак этот его пот! Как выворачивает наизнанку нутро, стоит только этому самому бесподобному, самому возбуждающему в мире запаху коснуться моих ноздрей. Как хочу я поглотить этот запах — весь, до последней молекулы, и пропитать им свою ошалевшую кровь. Шурка, Шурка, Шурка, ты поработил меня одним взмахом ресниц. — Завтракать будешь? — спросил я гибкую спину. — Нет, я не завтракаю, — бросил он, не оборачиваясь, на ходу. — Я вообще очень мало ем, предпочитаю думать. — Оно и видно. Анорексик несчастный. — Я так ужасен? — Он всё-таки обернулся и хохотнул, не удержавшись от капли кокетства, потому что отлично знал, что ничего ужасного в нем нет и в помине, что весь он — чертово совершенство: от взъерошенной темной макушки до больших, но удивительно изящных ступней. — Ты так… Ты черт знает что такое! — выпалил я. Мне очень не хотелось впадать в лирический экстаз, хотя слова «прекрасен», «невероятен», «потрясающ» так и рвались с моего языка, успевшего болезненно истосковаться по ребристому нёбу и гладким зубам, спрятанным в глубине Шуркиной весело осклабленной пасти. Шурка недоуменно дернул плечами (мой Шурка, оказывается, настоящая кокетка!) и исчез в дверном проеме. — А щетка? — донеслось из ванной. — Черт, чем мне почистить зубы? Это ли не прекрасный предлог зайти и, наплевав на лекции и вообще на весь этот мир, зажать его в кафельном белом углу? Что я и сделал. И думаете он возражал? Ничего подобного! Он утянул меня на пол, задрал мои ноги повыше и вставил жестко и глубоко. И когда только успел отрастить свой великолепный стояк?! Щедро облитый «Нивеей» после бритья, его член проскользнул в меня уже не так натужно, но я все равно вскрикнул — старые раны, мать их… — Больно? — прохрипел Шурка, испуганно останавливаясь, и я едва не задушил его, обхватив ладонями длинную шею и обморочно шипя прямо в рот: — Трахай меня, чертов ублюдок, или я трахну тебя. Я долго потом не мог спокойно смотреть на стены и пол своей ванной: в них отражался кончающий в меня Шурка. И его лицо, искаженное гримасой наслаждения и непонятной мне боли. Мы простились на автобусной остановке, разбегаясь в разные стороны бескрайнего города. — До… вечера? — робко спросил я. — Пока, Дэн, — ответил мне Шурка. Вечером он не пришел. Не пришел он и завтра. И послезавтра. А я даже не спросил номер его телефона… * Я старательно делал вид, что ничего не случилось, что моя жизнь не треснула пополам. Да, я переспал с парнем. Да, я люблю его до сердечного приступа. Да, он меня трахнул и бросил. Ну и что? Как говорит мудрый, смешной толстячок с пропеллером на спине, «пустяки, дело житейское». Три дня я существовал, как ни в чем не бывало: проклинал по утрам будильник; принимал горячий душ; завтракал; как всегда, опаздывал в институт; внимательно слушал и записывал лекции; пил с Мишкой пиво; смеялся; ехал домой в набитом до отказа автобусе; готовил обильный ужин, потому что не всегда удавалось за день пожрать по-человечески; смотрел телек и засыпал под очередную рекламную паузу… На четвертый день я очнулся посреди ночи в углу своей ванной. В том самом проклятом углу, где на прощанье жадно целовал голого, блаженно вздыхающего Шурку, едва не сожрав его безумно вкусный язык. Я сидел, обхватив колени, и скулил жалобно и тоскливо. Я понял, что умираю, что во мне ничего не осталось, что на этот раз не смогу, не сумею себя собрать. И что эти белые стены и этот белый пол как нельзя лучше подходят для того, чтобы тихо свихнуться без надежды на возвращение. Утром я отправился в институт — спокойный и гладко выбритый, но меня не узнавали сокурсники. — О, Дэн… Ты, что ли? Черт… Прости, не узнал… — Что с тобой?! — потрясенно прошептал Михель. — У тебя кто-то умер? — У меня умер я. Мишка забавно хлопал глазами. — Я серьезно, Дэн. Что случилось? Ты… — Что, так ужасен? — повторил я чьи-то незабываемые слова. — Да нет. Но это не ты. — А кто? — Послушай… У тебя снова заскок? Как в прошлый раз? Ну, колись, наконец, кто она? — Он. Мишка, это он. Он. Он. Он. Мне вдруг страшно захотелось избавиться от невыносимого груза своей любви и я решил поделиться им с другом, даже если потом он никогда не подаст мне руки. Я рассказал про электричку, про мою вывернутую наизнанку душу, про подворотню, про нашу ночь и даже про ванную. Как вскрикнул Шурка во время оргазма, как едва не выпил мои полные слез глаза — так страстно он их целовал, облизывая ресницы и трепетавшие веки. Мишка вцепился пальцами в бедра. — Пойдем бахнем. В меня не лезло. Казалось бы, самое время напиться и хоть немного расслабиться. Но не лезло, хоть убей! Я едва не подавился стопкой холодной водки, показавшейся мне жуткой отравой, отдающей болотной гнилью. — Охренеть. — Михель не верил происходящему, смотрел на меня с отчаянием и качал головой. — Дэн… Мы медленно брели по кустистой аллее запущенного старого парка. — Дэн… Но ведь ты… не гей, — то ли спросил, то ли подтвердил Мишка, коснувшись моего плеча. — Твоя ориентация… — Пошел ты со своей ориентацией! — Я грубо оттолкнул Мишкину руку. — Какой, нахер, гей?! Мне нахер не нужны мужики! Мне нужен он, понимаешь?! Он — моя ориентация! Блять, да будь он даже каким-нибудь сраным хомяком! Я люблю его! Я жить без него не могу! — орал я, пугая прохожих. — Тише ты… — Мишка зашуганно оглянулся по сторонам. — Чего разорался? Я без сил опустился на ярко выкрашенную, желто-зеленую лавку. — Стыдишься меня, да? — спросил, не глядя. — Противно с таким сидеть?.. — Не выдумывай! — оборвал меня Мишка, плюхаясь рядом. — Ты мой друг, и мне все равно, кого ты трахаешь… — Люблю! — зашипел я яростно. — Разницу чуешь?! — Тем более, — миролюбиво кивнул Мишка. — Успокойся, Дэн. Да я и сам… Он замолчал, уставившись в испещренный трещинами асфальт. — Что — сам? — не понял я. — Мне и самому… — зашептал Мишка, пламенея ушами, — … нравится… Артур Карлович. — Кто?! — Кто-кто… — буркнул Мишка. — Конь в пальто! Препод по этой… черт… анатомии. До сих пор страдаю. — Наш Артур? — Я не верил тому, что слышал. — Да он же лысый! — Ну и что? — обиделся Мишка. — Подумаешь! Он лысый, я толстый… Это ты у нас красавчик и любишь только красавчиков. — Он вздохнул. — Может быть, мне признаться ему в любви? Как Татьяна… Мы переглянулись и дружно разразились непотребным, отчаянным гоготом. Мы повизгивали, хрюкали и икали, корчились на скамейке, зажимая скрученные спазмами животы. — О боги… — стонали мы, вытирая градом бегущие слезы. — О мать твою… Ночью я снова сидел в углу, тупо глядя перед собой. Там я и проснулся, понимая, что долго не выдержу этого адского жжения, этого всепожирающего огня, разливающегося по телу и больно грызущего мою грудь. * Шурка появился через два дня после нашей с Михелем неудавшейся пьянки. Он стоял на том же самом месте, где в прошлый раз, бешено вращая зрачками и зло сплевывая накопившуюся желчь, в очередной раз назвал меня сукой. Я не сразу его узнал, хотя сердце мое так яростно к нему рванулось, что едва не проломило грудную клетку. Я задохнулся и вцепился в Мишкину руку. — Что? — непонимающе взглянул он на меня и тут же вцепился в мою — таким, видимо, полумертвым я был. — Что?! Он проследил мой побелевший взгляд и присвистнул. Шурка был похож на заморского принца: темный строгий костюм, намертво слившийся с его поджарой, устремляющейся ввысь фигурой, бледно-лиловая рубашка, начищенные до блеска ботинки. Он стоял, стиснув колени, очень прямо, очень твердо, будто приклеенный. На него беззастенчиво пялились все, проходящие мимо — и девчонки, и парни. Такие яркие птицы в наши края не залетали ни разу. Еле отодрав от себя Мишкины пальцы, я подошел к Шурке и заглянул в лицо — бледное до синевы и невыразимо прекрасное. Его темные кудри пенно-влажной волной убегали к затылку, открывая взору хрустально-чистый, высокий лоб, и мне захотелось благоговейно прижаться губами к этому лбу, а потом встать на колени и умолять: «Шурка, Шурка, Шурка, не бросай меня никогда. Не надо…» Лицо его дрогнуло. — Привет, Дэн. Как ты? — Хуево. А ты? — Еще хуже. Пройдемся? * Мы «прошлись» до моего дома — поймали тачку и рванули ко мне. Я ничего не хотел знать. Я просто хотел быть рядом. Смотреть на него. Считывать с лица боль этих страшных шести дней… веков… тысячелетий. Он был измучен пожалуй даже больше меня. Кровавые нити бессонницы протянулись поперек его невозможных глаз. — Кто это был? — спросил он, прервав странное, даже на взгляд ко всему уже привыкшего таксиста, молчание. — Где? — еле выдавил я, спотыкаясь на каждой букве. — С тобой. — Шурка повернулся ко мне и вдруг схватил мою руку, сжав ее так, что заломило суставы. — Тот парень… Господи! Я совсем забыл про Михеля! Я снова утонул в своем Шурке. — Это Мишка. Мой лучший друг. — Хорошо, — кивнул Шурка, продолжая терзать мои пальцы. Он душу мою сейчас терзал. Дома мы бродили по квартире как неприкаянные — боялись друг на друга взглянуть, не знали, о чем говорить. — Есть будешь? — наконец спросил его я. — Можно что-нибудь приготовить. — Неплохо бы, — отозвался Шурка. — Я сниму пиджак? Сниму пиджак?! Господи, Шурка! Да прекрати ты надо мной издеваться! — Ради бога. Шурка снял свой чертов пиджак и остался голым. Так во всяком случае мне показалось. Я увидел его соски, его позвоночник, лопатки и ребра. Его тонко отточенные ключицы резали мне белки, вскрывали черепную коробку. Этот анатомический шторм выдувал из моей разламывающейся больной головы остатки мозгов — я терялся… я не знал, в какой из сторон света находится моя кухня. — Помочь? Помоги мне, Шурка! Ты же видишь, как мне несладко. Мы оказались на кухне. Я бездумно шарил по полкам и что-то упорно искал. — Может быть, пасту? — предложил Шурка, и шторм начал понемногу стихать. Пасту. Ну конечно, пасту. Приди в себя, Дэн! Твой Шурка голодный. Мы накрыли на стол и уселись напротив друг друга — ужинать. — Жаль, не догадались купить вина, — цокнул языком Шурка. — Может, сгонять? У меня сердце оборвалось: сейчас уйдет, сбежит, снова бросит. — Нет! Он даже вздрогнул. — Ну, нет так нет. — Хочешь коньяку? По паре рюмочек наберется. — Что ж ты молчал? — оживился Шурка. — Тащи. Мы выпили и уставились каждый в свою тарелку. — Я… — начал Шурка и запнулся. — Как ты меня нашел? — неожиданно для самого себя спросил его я. — Не сегодня, а тогда… Пальцы на ногах поджались. Тогда… Помнишь? — Дэн, не тупи. — Шурка снова разлил коньяк. — Тут хватит еще на разочек… Конечно, если бы мы не столкнулись в автобусе… — Его передернуло — то ли от коньяка, который он тут же опрокинул в рот, то ли от мысли, что мы могли не столкнуться. — Короче, проще не бывает: вышел из автобуса, проводил тебя до института, потом выследил, где живешь. — Выследил? Тоже мне, сыщик! — рассмеялся я, чтобы хоть как-то скрыть свою радость, разрывающую меня на клочки. Шурка приподнялся и дал мне затрещину. Я онемел — вот это да! — Ничего смешного! — Он грозно сдвинул широкие брови. — Знал бы ты, как я себя ненавидел! И как ненавидел тебя… — За что? — спросил я, потирая затылок. — Ты меня… подкосил. — Шурка мученически взглянул и закусил нижнюю губу. — Подкосил? — Да. Теперь каждый мой шаг стоит мне крови. Хватит болтать. Паста уже замерзла, а я, между прочим, голоден. — И добавил: — Во всех смыслах. И снова взглянул на меня. И взгляд его в самом деле был очень голодным. И я понял, что покончив с пастой, он примется за меня. Поимеет так, что я закачаюсь. И задрожал от счастья и такого же дикого голода. Шурка, Шурка, Шурка, мой ненасытный любовник… * Он сжимал меня так, словно это не он, а я болтался где-то проклятые шесть тысячелетий, словно это я бросил его подыхать в белом углу. — Солнышко, — просочилось мне в ухо жарко и отчего-то горестно. Я изумленно вскинул голову. Я лежал на его груди, которую пять минут назад вылизал от подмышки до подмышки. — Что ты сказал? — Ты — мое солнышко, — смущенно повторил он. — Такой же светлый и теплый. У тебя солнечные волосы, солнечные ресницы, и пахнешь ты, как… солнце… — Вот, оказывается, где ты пропадал, и чем занимался, — улыбнулся я, дурея от счастья. — Нюхал солнце. — Прости, что пропал… вот так… паскудно. — Я слышал каждый оттенок муки в его голосе. Мне было невыносимо жаль его, честное слово. Но знать было необходимо, и я сказал: — Да уж… Это было паскудно. — Прости, — повторил он. — Я не хотел возвращаться. — Почему?! — Я вырвался из его рук и сел, едва не плача от обиды, которая удушающей гарью заполняла мой рот. — Почему, Шурка?! — Слишком много всего, Дэн… — Он закинул за голову руки, и мне стало еще обидней — не притянул к себе, не обнял. Сижу рядом как дурак, голый и никому не нужный. — Чего много? Тебе стыдно, что мы… такие? — Чушь собачья! — брезгливо поморщился он. — Дело совсем не в этом. — А в чем? — Дэн… — Он все-таки притянул меня к себе, все-таки обнял и прижал покрепче. — Можно, я не буду тебе отвечать? Сегодня… — У тебя… кто-то есть, — догадался я. Ну конечно! Ответ — проще не бывает. Закружилась у Шурки голова, а потом он очнулся, пришел в себя… — Никого у меня нет, — прервал Шурка поток моих страшных догадок. — И никогда не было. Я посмотрел на него, боясь поверить. — То есть? Ты хочешь сказать… — Я не занимаюсь сексом. Ты у меня первый. Я не знаю, как удалось мне сдержаться — так распирал мне горло вопль потрясения.  Я. У Шурки. Первый. Умереть можно. — Дэн, — предвосхитил Шурка все мои вопросы и вопли. — Давай спать. Я жутко устал. — Давай, — лунатично согласился я. Говорить о чем-либо действительно было трудно. Я согласился бы сейчас на все, что угодно. Давай выпрыгнем из окна? Выпьем яду, как Ромео и Джульетта. Вскроем вены и высосем друг у друга всю кровь. Давай. Давай. Давай. — Спокойной ночи, Дэн. — Спокойной ночи, Шурка. И мы начали целоваться… А потом я перевернул Шурку на его теплый, впалый живот и любил — долго, нежно, глубоко. Шурка стонал без остановки и продолжал стонать даже тогда, когда кончил. Он так и уснул, постанывая мне в плечо. Шурка, Шурка, Шурка… Мой сказочный принц.