С любимыми не расставайтесь

Мы встретились через двадцать пять лет. Нежданно-негаданно. Не знаю, как мог оказаться Шурка на расширенном корпоративе по случаю открытия клиники, к заведованию которой активно склоняло меня высокое медицинское руководство, и каким переменчивым ветром его сюда занесло… Эта чертова клиника не давала мне покоя три с половиной месяца. Меня кидало из крайности в крайность. Очень заманчиво, высокий пост, масса возможностей. Но я любил практическую хирургию и по праву гордился своими успехами. Да и дети того и гляди внуков преподнесут — Манечка о чем-то таком намекала… Да и потяну ли… Сомнения и противоречия одолевали. Что делал Шурка на этом грандиозном празднестве, мне было невдомек, но тузы от медицины здоровались с ним очень почтительно — если не подобострастно. Он был красив ослепительно, беспощадно: царственная осанка, стройное тело, затянутое в безупречный смокинг, густые серебристые пряди, обогатившие по-прежнему буйную, но тщательно, волосок к волоску уложенную волну, в которой мои пальцы тонули когда-то с таким наслаждением; и всё та же белозубая улыбка. Я показался себе старым пыльным мешком. Мне было безразлично, что подумают окружающие, и я смотрел на него не отрываясь. Конечно же, я любил его. Как я его любил! Все эти долгие годы. Надо было увидеть его, чтобы понять, насколько пуста моя жизнь. Но разве я об этом не знал? Разве позволили мне об этом забыть хоть на миг изнуряюще реальные сны, где мы с Шуркой проживали наши не состоявшиеся, не сложившиеся судьбы? И разве не они давали мне силы жить? Я давно смирился с любовью, смирился даже с этими снами. Мог ли я отказаться хотя бы от одного из них? Не мог. Нет. Удивительно, но я не всегда помнил о Шурке. В жизни так много всего: дети, работа, Мишкина внезапная болезнь и наша упорная борьба за его разжиревшее тело, которое я с трудом, но вырвал из пасти начавшей лакомиться им Старухи. Да мало ли… Мои романы, к примеру. Их было не густо, три или четыре, но они все-таки были, и из-за одного из них Манечка, неудавшаяся актриса, но вполне удавшаяся жена известного на всю округу хирурга, устроила мне настоящий скандал, грозя забрать детей и уехать к папе и маме. Мало ли чего было. И чего не было. …Я смотрел на него и с облегчением вслушивался в оглушительный грохот: треснуло, раскололось и сейчас, в эту самую минуту, разваливалось на куски мое сердце. Любовь, что жила в нем все эти долгие холодные годы, свернувшись почти незаметным клубочком, распустила гордые крылья, разгромив к чертовой матери свою темницу. Заведование клиникой, говорите? Я бы с радостью застрелился, да не хочу позорить детей. Что происходило с сердцем самого Шурки, было сложно сказать. Он взглянул на меня и едва заметно кивнул. Только и всего. — Кто это? — заполошно спросила Манечка. — Ты его знаешь?! — Нет. — Но он кивнул тебе! — Возможно, когда-то встречались. — Очень интересный мужчина! Надо расспросить о нем папу. Через месяц Шурки не стало. — Умер, представляешь? — таращилась Манечка. — Ты понимаешь, о ком я говорю? Помнишь его? — Помню, — ответил я и — улыбнулся. — Ничего смешного! — возмутилась она. — Совсем еще молодой! Такой красивый! Такой богатый! А ты скалишься! С ума сошел?! Пожалуй, впервые моя жена была по-настоящему зла. Она задыхалась от возмущения. Но что она знала, что она могла знать, славная, добрая Манечка? Шурка, идиот несчастный, бегал по кухне, тряс своим идиотским пальцем и орал благим матом — боялся льняного масла. Ну разве это не смешно? — …не могли спасти, не могли, — причитала Манечка. — Потому что спасти его было невозможно, — сказал я и вышел из комнаты. С Шуркиным сердцем случилась та же беда, что и с моим. Только мое оказалось немного крепче. Немного. Совсем чуть-чуть…