С любимыми не расставайтесь

Я сходил с ума. Да что там — сходил. Я сошел с ума сразу же, стоило Шурке раствориться в массе безликих тел, вместе с ним улетающих за кордон. Мой мозг заволокло проклятым лондонским смогом, забило ватными комьями серых туч. Я же был там, это точно! Я провожал Шурку, я даже познакомился с Максом. Но спросите меня кто-нибудь, как, к примеру, он выглядит, этот Макс? Не знаю. Лишь помню прохладные длинные пальцы, мягко стиснувшие мои — гриппозно пылающие, влажные. Я слег с сильнейшей простудой, но до сих пор не знаю, отчего так резко свалился. Как видно, ослаб… Пил много ледяной воды, потому что внутри пекло слишком сильно, невозможно было терпеть. Да и ветер в аэропорту настойчиво лез под куртку, пробираясь прямо мне в сердце. Неделю я еле ползал по квартире. Шурка орал в телефон, чтобы я немедленно вызвал врача, позвал Мишку, сделал хоть что-нибудь. Но мне никто не был нужен. Только он, Шурка. Вот если бы он оказался рядом, я бы крепко обнял его и тотчас уснул. И спал бы долго-долго. И проснулся живехоньким-здоровехоньким. Но мой Шурка был далеко. Мишка пришел сам, принес какие-то таблетки, порошки и соки, смотрел с еле скрываемым ужасом и тоже бубнил про врача. Я молча качал головой. Как два этих идиота не могут понять, что мне необходимо переболеть?! Что охваченная обморочной болью голова куда лучше, чем летящее в пропасть сердце. Вторая неделя была не такой тяжелой. Я уже смотрел телек, писал Шурке письма и даже несколько раз поел сваренного заботливым Мишкой бульону. Выжил… * Мы писали друг другу по сто раз на дню, но звонили нечасто, и еще реже общались по скайпу. Потому что, может быть, и есть на свете пытка страшнее, чем слышать любимый голос, видеть любимое лицо и знать, что все это — почти мираж, но мне вполне хватало и этого, чтобы почувствовать себя распятым. Шурка писал, что все хорошо, что он с головой погружен в учебу, требовал от меня «пятерок» и ругал за «хвосты»; рассказывал, где бывает, что читает (как дитя восторгался Остапом Бендером, дикарь британский!); отчитывался о каждом прожитом дне, ругал погоду, ругал меня, что пишу о себе так скупо. А я пока ничего не мог написать, кроме того, что люблю его до галлюцинаций — везде и всюду мне мерещился он. Когда мы созванивались, все было с точностью до наоборот: я трещал без умолку о всякой ерунде, в своем словесном возбуждении глотая окончания, а Шурка все больше молчал — слушал. О моем приезде мы не говорили — вопрос был решенным. Я даже позвонил родителям, сказав, что у меня появилась возможность стажироваться в Англии (так я ЭТО назвал), и по окончании института я рвану туда с легкой душой. Мама радостно смеялась сквозь слезы («Дэник, неужели такое возможно?»), отец довольно крякал («я всегда в тебя верил, сын!»), сестрица восторженно верещала («Дэнька, а ты пригласишь меня в гости?») … Я пытался представить свою жизнь в далекой, чужой Британии, но конечно же ничего не получалось. Представьте свою жизнь на Луне. Но там был Шурка, и он меня ждал. Какие могут быть сомнения? Я как одержимый шлифовал свой довольно сносный английский и трепетал от предвкушения: Шурка… мой Шурка… любимый мой Шурка… Я торопил не дни — я торопил минуты. Я мог бы легко воспроизвести в памяти каждый наш разговор. Когда я слегка очухался, пришел в себя и начал общаться нормальным, человеческим языком, перестав твердить как плохо обученный попугай: «люблю… люблю… люблю…», мы стали созваниваться чаще и подбадривали друг друга, как умели. Балбесничали, шутили, даже обзывались: он был «дрочилой британским», я — «вертлявой маленькой задницей». Словно жили на соседних улицах, а не на соседних планетах. Иногда я принимался трындеть по-английски. Шурка звонко закатывался, а у меня при звуке его грудного, богатого на оттенки и переливы смеха сладко поджимались яйца. — Я кончаю от твоего акцента, — говорил мне Шурка. — Когда уже ты приедешь, Дэн? Жду не дождусь. Ты будешь говорить исключительно по-английски, и мне придется ходить в мокрых трусах вечно. Я глупо хихикал, говорил с придыханием «I love you… I want you…», а Шурка возмущенно шипел в телефон. Мы были счастливы и рады даже маленьким крохам. Мы никогда не говорили о сексе серьезно, не вспоминали наших ночей. Щадили друг друга, справляясь с проблемой неутоленного желания молча, без тоскливых стенаний. Не знаю, как Шурка, но я не трогал себя, мне казалось диким заниматься этим, зная, что у меня есть мой Шурка, и пусть он сейчас далеко, но придет день, и я зажму его не по-детски. Ради этого дня можно и потерпеть. Эта британская дылда согнется в моих руках, как тоненький прутик, и я оторвусь по полной: залюблю до дыр. Слово «затрахаю» не звучало даже в моих воспаленных мыслях, оно не вписывалось в ту жаркую нежность, что переполняла меня. …Он говорил, говорил, говорил, не затыкаясь ни на секунду. — Стоп! — прерывал его я. — Чего это ты разболтался? — Мое сердце вздрагивало от страшной догадки. — Ты как-то очень подозрительно юлишь. Зубы мне заговариваешь, что ли… Дьявол, ты снова выкинул какой-нибудь финт! Наверняка выстриг себе макушку! Шурка смеялся и клялся, что с его макушкой полный порядок. Он тут же «несся» в скайп, и на меня обрушивалось непереносимое, то, чего я так старательно избегал: буйство (о, как прав был умница Макс!) волос, белизна улыбки и сияние влюбленных глаз. После такого общения я отвратительно спал, тосковал еще больше и срывался на каждом, кто попадался мне на пути, преимущественно на Мишке. Скайп придумал злейший враг человечества, во всяком случае той его части, которая подыхает от желания обнять любимые плечи. * Три месяца кое-как проползли. Наконец-то избавившись от «хвостов», я попер с упорством подбитого танка прямо к цели — к обещанным Шурке «пятеркам». Я зло вгрызался в каждую лекцию и скоро «загонял» себя до полуобморочного состояния. Но засыпать над перечнем самых сложных и редких переломов куда лучше, чем ворочаться с боку на бок, пытаясь не вспоминать, как уютно лежать в чьих-то сильных руках. В руках моего Шурки. * Пять месяцев остались позади. Шурка чуть-чуть округлился и перестал напоминать проволочный каркас для скульптуры. Я тоже постепенно терял очертания высохшей щепки. Нам не хватало друг друга смертельно, но время-то шло, и приближался заветный срок. Я рассмотрел Британию вдоль и поперек, и, кажется, Лондон знал уже лучше самих коренных лондонцев: названия улиц, парков, театров и даже кладбищ (для общего кругозора). А уж лондонские клиники и больницы я изучил с доскональностью будущего профессора медицины. Я продолжал учиться с невиданным остервенением, писал Шурке о своих успехах, о том, каким прекрасным врачом обязательно стану, пусть Шурка даже не сомневается — ему не придется краснеть за своего… кого? Любовника, кого же еще. Я смаковал это слово и применительно к Шурке оно приобретало массу оттенков и загадочных смыслов. * А потом Шурка сказал это… И, черт возьми, я до сих пор не могу понять, что в этом было такого. Сначала он мне написал: что наконец-то живет один, что брат снял для него небольшую, но замечательную квартирку с камином, что камин этот он уже научился довольно ловко разжигать и обязательно научит меня. Обещал сфотографировать каждый уголок и прислать фотографии мне: я обязан оценить место, где мне предстояло жить. Я ответил, что буду очень ждать вида своей будущей «английской резиденции» и предупреждал, чтобы Шурка не очень-то рассчитывал на бесплатную домработницу, этот номер у него не пройдет. Шурка веселился, представляя меня в кружевном фартучке на голое тело. А я злился, потому что, провалиться мне на этом месте, тоже очень хорошо это представил: как мой член торчит, приподнимая тонкую белую ткань, и как заводит эта видуха Шурку… Щеки запылали, и рот наполнился влажным жаром. Шурка, негодяй, и надо было тебе это брякнуть?! Он как будто почувствовал мое нешуточное волнение и позвонил. Я схватил телефон, выдохнув свой влажный жар: — Да! — Да? Что — да? Я тебя еще ни о чем не попросил, — улыбался Шурка, — а ты уже соглашаешься. Дэн… — Да, — талдычил я свое. Я всегда терялся при звуке его голоса и в первое мгновение впадал в легкую эйфорию, как будто все это время не верил, что Шурка реален, и вдруг получил неожиданное подтверждение этому факту. Потом это проходило, ошеломление отпускало, и я общался вполне нормально, если можно назвать нормальным вдавленный в ухо телефон, блуждающий взгляд, колотящееся сердце и дрожащие руки. Каждый раз одно и то же. — Дэн, ты в порядке? — спросил Шурка. — В полном, — ответил я, — если не считать, что у меня стоит, а ты черт знает где. Впервые я так откровенно озвучил нашу проблему. — Потерпи. — Его голос дрогнул. — Осталось недолго. Я и сам тут с ума схожу. Думаю о тебе день и ночь. Ты снишься мне, Дэн, и все так… по-настоящему. Стоишь рядом, дышишь… Соскучился? — Зверски. Мы помолчали. — Дэн, — снова заговорил Шурка. — Мы можем с тобой пожениться. Я рассмеялся. — И кто из нас будет в фате? Но Шурка шутку не подхватил. — Я серьезно, Дэн. В Англии это возможно. Здесь много однополых пар, и к таким вещам относятся совершенно естественно, без истерии. Мы поженимся и будем вместе всю жизнь. Я хочу быть с тобой вместе всю жизнь… Теперь-то я знаю, что испугался именно этого. Нет, не того, чтобы вместе всю жизнь. Это как раз было тем, что не вызывало и тени сомнений. Конечно вместе, конечно всю жизнь, конечно с Шуркой. А с кем же еще? С кем?! Но пожениться… Слишком далека была Англия и все, происходящее в ней. Видимо, мой кондовый менталитет не способен был воспринимать как норму вполне обыденную для британца ситуацию: два мужика идут под венец. — Я подумаю, — капризным голоском пропел я, стараясь превратить волнительный разговор в привычный нашему слуху «комический куплет», хотя сердце бешено рвалось сквозь ребра. Но Шурка пропустил мимо ушей мое полудетское ерничанье — слишком важен для него был момент. Я понял, что он думал над этим давно, и в принципе уже все обдумал. — Подумай, Дэн. Прошу тебя. И вроде бы все осталось прежним; я тосковал нещадно, рвался к Шурке, мечтал о нем, торопил время, засыпая с выдохом облегчения: еще один день позади, слава Богу. Но что-то во мне надломилось… * В такой многолюдной тусовке я оказался впервые. Впервые после отъезда Шурки. Конечно, если не брать во внимание Мишкин день рождения, но и тогда компания была по нашим меркам скромной и малочисленной: десять не очень трезвых, но вполне прилично себя ведущих студентов и студенток. Шумных сборищ я избегал, да мне и раньше в большой толпе было муторно и всегда хотелось поскорее смыться. Пил я по студенческим меркам мало и почти без удовольствия. На этот раз я согласился сразу, Мишке даже уламывать меня не пришлось. После нашего с Шуркой разговора, после его «поженимся» оставаться наедине с самим собой было все труднее. И признаваться себе в том, что, несмотря на всю мою безумную к Шурке любовь, несмотря на звериную тоску, от которой иной раз почти невозможно было сползти с постели и начать новый день, потому что мучительно жаркие сны, соленые от спонтанных слез, высосали все силы, я отчаянно боюсь этого нового и в чем-то неприемлемого для себя качества — Шуркин муж. Напивался я свински: вливал в себя стопку за стопкой. Вокруг меня были обыкновенные парни и обыкновенные девчонки. Они обжимались, целовались, смеялись, и это выглядело так привычно и… так правильно. Это была моя среда обитания. Не скажу, чтобы я наслаждался, оказавшись в кругу «своих». Да и какие они свои, когда Шуркины губы у моего лица, его руки, крепко обхватившие мои кисти, подрагивающие в унисон сумасшедшему ритму пульса — самое естественное, что может быть на земле. Но тем не менее картина была классической, а я всегда тяготел к классике. Я упрямо нажирался, топя в водке свое невольное предательство. Манечка все время крутилась рядом. Я уже встречался с этой тоненькой, беленькой девушкой. Один раз на Мишкином дне рождения, другой… не помню где. Все называли ее Манечкой, и это звучало искренне, хотя и несколько странновато для разудалой студенческой тусни, где слово «козел» произносилось намного чаще, чем слово «пожалуйста». Манечка не отходила от меня ни на шаг — беспокоилась. Я приглашал ее танцевать, грубо прижимал к себе хрупкое тело, бесчувственно тискал маленькую грудь, вяло жевал невкусные губы — пытался быть нормальным, «своим среди своих». Мишка подходил ко мне, что-то говорил, но я смотрел на него волком, и он оставлял меня в покое. Не помню, как оказался дома… Проснулся я на своем диване полностью одетым но, слава богу, не в кроссовках и куртке. Что-то теплое придавило бок, и в первый момент меня опалило фантомным счастьем: Шурка! Но… Сложив ладошки трогательной лодочкой и пристроив на них раскрасневшуюся щечку, Манечка скромно лежала поверх одеяла, которым заботливо укрыла мою воняющую перегаром тушку. Маленькая, ладненькая, скромная девочка, притащившая меня, пьяного вдрызг, домой и не рискнувшая оставить одного. Я пошевелился, и она тут же проснулась. — Дэн, — улыбнулась она. — А я вот… Извини, у тебя некуда больше лечь… Я совсем не хотел секса, и уж тем более не хотел ее — я хотел только Шурку. Но трахнуть ее было так… правильно, что я это сделал. Я кончил, как высморкался: освободил до отказа забитую часть тела. * Манечка осталась со мной, видимо решив, что я в этом нуждаюсь и что достоин этого счастья. Приходила, заботилась, вкусно готовила, кормила. Так же, как и я, она заканчивала институт, какой-то театральный вуз, и высокопоставленный папа умудрился пару раз пристроить ее в низкопробные сериалы на роль сердобольных подруг страдающих главных героинь. Манечка папу не подвела и была очень убедительна в своей верности и сердечности. От меня она ничего не требовала, ни о чем не спрашивала. Ее не коробило даже то, что по сути, я просто пользовался ее услугами. Я был полон своим Шуркой и, если честно, совсем забыл, что переспал с ней с похмелья, даже не сняв до конца штаны. Но однажды она пришла, скромно села за стол и негромко, бесцветно произнесла: — Я беременна, Дэн. И папа не разрешает мне делать аборт. Прощай, Англия. Прощай, Шурка. * Я балансировал на самом краю. Я ненавидел Манечку так, что внутри меня гудело адское пламя. Шурка очень страдал. Он не понимал, что происходит, не понимал моих редких, отрывистых писем, моего странного голоса и категоричного отказа связаться по скайпу. — Дэн, — спрашивал он потерянно и жалко. — Что-то случилось? У тебя неприятности в институте? Или… Я говорил, что умираю без него, что люблю его страшно. Люблю, люблю, люблю… Это пугало его еще больше — Дэн, — отчаянно утешал он меня, — осталось совсем немного… Потерпи. Он прислал мне кучу фотографий «нашей» квартиры, и я выл над каждой из них. Мишка переживал за нас глубоко и искренне, один раз даже зашмыгал носом, обозвал меня сукой и надолго исчез. Манечка терпеливо ждала моего решения. Не торопила, не закатывала скандалов. Она была хорошей девочкой, воспитанной хорошими мамой и папой. Мне не в чем было ее упрекнуть. И выхода не было… * Я удивляюсь, как не умер в тот день, как выдержал самого себя. Впервые за три этих кошмарных месяца я согласился выйти в скайп. Шурка был таким родным… Мои колени тряслись, и трясся лежащий на них ноутбук. — Дэн, чертяка, — радовался Шурка, — наконец-то! Совсем ты меня извел. Все в порядке? Ты скажешь, наконец, что у тебя там творится? Я места себе не нахожу. Он снова исхудал, осунулся. Скулы остро выпирали, делая лицо потрясающе тонким, изысканно красивым. Этого лица я не стоил. Я стоил Манечки и ее пухлых губок, которые очень мило дули в кружку с горячим чаем и плавающей долькой лимона, которые совсем не хотелось поцеловать. — Я люблю тебя, Шурка, — промямлил я еле слышно. Он пытливо всматривался в мое сволочное лицо, выискивая признаки катастрофы. Шурка всегда мог чувствовать кожей, даже если ее не гладили мои сволочные ладони. — Я тоже тебя люблю… Дэн? Расскажи, что с тобой. Я уверен, мы справимся. Он не сомневался во мне, мой любимый Шурка, ему и в голову не приходило, что я мог тупо изменить ему, бросить, предать. — Скоро ты приедешь и все встанет на свои места. Вот увидишь. Пес трусливо поджал изгаженный хвост. — Я не приеду, Шурка. Никогда. Я женюсь. * Началась моя жизнь без Шурки. Моя чертова жизнь без любви и счастья. Я женился на Манечке. Она родила мальчика, очень похожего на нее. Я его полюбил. Потом, спустя два года, у нас родилась девочка с большими синими глазами. С моими глазами. Ее я тоже люблю. И разве может быть как-то иначе? Манечкин папа помог нам с квартирой, у нас просторно и чисто. Современно. Воздушно. Светло. Есть где порезвиться детям и куда пригласить гостей. После свадьбы я вел себя как скотина: не работал, пил, пропадая на двое-трое суток, трахался со всеми подряд, тщательно упаковывая свой блудливый член в презерватив. Манечка тихо плакала и молчала. Мне было наплевать. День и ночь я думал о Шурке, при этом стараясь его забыть. Он не ответил ни на одно из моих бредовых писем, где я низко и пакостно клялся, что люблю только его и буду любить всю жизнь. Позвонить ему я малодушно боялся. Он конечно же мне не звонил. Однажды, напившись до полусмерти, я осмелился… «Абонент недоступен», — сказали мне по-английски. Впервые я рыдал в голос. Из меня рвалась душа, которую я сам убил. Я разговаривал со своим телефоном, всматриваясь в потухший экран, смаргивая горячие слезы. Я умолял далекого Шурку простить меня и ответить, сказать хотя бы словечко. Я жаловался, как мне плохо, как одуряющее, безнадежно плохо. Как умираю я без него, как хочу к нему, в его долбанную Британию, будь она трижды неладна. Я доказывал, что смогу быть ему полезным, что стану его домработницей и, так уж и быть, раз он такой извращенец, нацеплю на себя кружевной фартук… Я выплакал все глаза. Шурка, Шурка, Шурка, невыносимо жить без тебя. Потом я смирился. «Одумался», как сказали вокруг. Я принял свою жизнь без Шурки и начал ее проживать. Манечкин папа устроил меня в хорошую клинику. Я и правда оказался неплохим, подающим надежды хирургом. Свой первый аппендикс я удалил блестяще. Манечка радовалась и хлопала в ладоши. Через два года женился Мишка, так и не признавшись своему Артуру Карловичу в любви. — Знаешь, Дэн, — говорил он в курилке, поправляя цветок в петлице, — может быть, это и к лучшему… Посмотрев мне в глаза, он закашлялся и быстро заткнулся. Докуривали мы молча.