Яблочные сады Техаса

      Свет фар выхватывал из темноты все новые и новые ярды шоссе, и они тут же оказывались под колесами видавшего виды «кенуорта». Борта грузовика украшала яркая эмблема «Глобал Трэнзит» — крупнейшей компании перевозок Диксиленда[1]. Впрочем, сейчас, в полпервого ночи, сторонний наблюдатель смог бы различить лишь полосу люминесценции, появлявшуюся на окутанной мраком дороге будто из ниоткуда. Заслышав телефонную трель, Джек прикрутил радио и, удерживая руль одной рукой, схватил мобильник, приняв вызов, даже не взглянув на дисплей. В такое время ему могла звонить только Эми.       — Привет. Ты сейчас за рулем? — подтвердил его догадку хорошо знакомый женский голос.       — Нет, — соврал мужчина, поудобнее зажимая трубку между ухом и плечом. Маленькая ложь уже давно стала неотъемлемой частью семейной жизни Джексона и Эмили Уотерс. — Что-то случилось? Как малышка?       Причина звонка тоже могла быть только одна: их четырехлетняя дочь, хлипенькая прослойка клея, хоть как-то державшая трещавший по всем швам брак. Последнюю неделю она болела: подхватила в детском саду ветряную оспу. Простужалась девочка часто, инфекции переносила тяжело. Врачи объясняли это крайне слабым иммунитетом, вполне нормальным для ребенка, весившего при рождении чуть больше пяти с половиной фунтов.       Какое-то время динамик молчал, выдавая то ли нерешительность, то ли задумчивость невидимого собеседника.       — С ней все в порядке. Я хотела вернуться к нашему разговору.       Джек закатил глаза: этот тон он знал отлично. После стаканчика ликера или бренди, выпитого супругой вечером якобы для крепкого сна, ее неизменно тянуло на выяснение отношений. Притом неважно, где при этом находился «оппонент» — в постели рядом или за пятьсот с лишним миль бороздил просторы соседнего штата.       На ссору мужчина был явно не настроен: до ближайшей стоянки предстояло колесить не меньше двух часов, глаза слипались, а в краткосрочные, как сейчас, рейсы напарник не полагался — подменить засыпающего водителя было некому.       — Эм, я вернусь через десять дней — давай тогда и обсудим все. Спокойно. — Джек сам не верил своим словам. Спокойно у них не получалось со времен его интрижки с очаровательной пышечкой Пэт — владелицей кафе-мороженого через три квартала от «семейного гнездышка» Уотерсов.       Сегодняшний вечер был прямо-таки апофеозом предсказуемости: реакция жены была такой же ожидаемой, как и сам звонок.       — Почему на все мои попытки заговорить о разводе у тебя один ответ: «Через неделю», или «Через две недели», или «Через месяц»?!       — Ну, вообще, это уже целых три ответа. — Джек знал, что острить в подобные моменты — все равно что осознанно сунуть ногу в капкан или наступить на мину, но ничего не мог с собой поделать: это был единственный известный ему способ не сорваться на ответную грубость. — Дорогая, если мы сейчас начнем обсуждать тему развода, я либо сам слечу с дороги, либо кого-нибудь перееду.       — Не называй меня так, — на автомате отчеканила женщина. Еще один привычный ритуал был соблюден. — А говорил, что не за рулем... В этом твоя проблема, Джек: ты все время врешь — даже по мелочам. У тебя это уже что-то вроде привычки.       Ее голос, пропитанный вселенской усталостью и горечью обиды, подстегнул мужчину на новую колкость.       — Ну, каждый может позволить себе маленькую слабость. У одних это вранье, у других — немного горячительного на сон грядущий.       — Сукин сын! — успел выплюнуть динамик, прежде чем Эмили оборвала связь.       — И тебе доброй ночи, — вздохнул Джек, раздраженно откидывая телефон на пустующее пассажирское кресло, и немного печально пробормотал под нос: — Поцелуй от меня малышку.       Разговор закончился, толком не начавшись, но, как всегда, всколыхнул старательно гонимые мысли: о прогрессирующем алкоголизме жены, о ее мстительных изменах — с семейным доктором и «мастером на все руки Тони», обитателем трейлерного парка, перебивавшимся случайными заработками; о пышечке Пэт, которая, по правде говоря, была совсем непривлекательной толстухой. Их перепихон — другими словами не назовешь — он и не запомнил толком, потому что в тот злополучный вечер здорово набрался, подслушав сквозь журчание воды в ванной перешептывание Эмили с ее любовником. Которым из, точно не известно.       Дальше — больше. Джека уже давно терзали догадки, где берет начало этот порочный круг, и, в отличие от мыслей, он не гнал их от себя: это было бесполезно. Наверное, кто-то наверху мстил ему за далекие грехи предков, притом не по-крупному, а мелко так, пакостно. «Все дело в Конни», — пришло озарение в один из обыкновенных рейсовых вечеров, когда он так и эдак пытался умоститься на жестком лежаке в кабине своего трака. Да, наверное, дело было в Конни — четырехлетнем кудрявом чуде, последней перемычке, соединявшей его и его миссис. Болезненность девочки, пусть она и съедала немалую часть зарплаты Джека, являлась только верхушкой айсберга. Нижняя же, подводная, часть была куда масштабнее. Год назад дочери поставили диагноз «аутизм». Конечно, явление не столь уж редкое и не ставящее на человеке крест — во всяком случае, так сказали им в клинике, — но именно в этот момент был заведен часовой механизм, приближавший Джека... он сам не мог четко сформулировать, к чему. Просто его жизнь стала напоминать тяжелый железнодорожный состав, раскочегаренный и брошенный безумным машинистом на пути к гребаному Гранд-Каньону[2]. Так получилось, что у его деда по отцовской линии тоже был аутизм. И неважно, что в самой легкой форме, неважно, что не было ни одного доказательства передачи отклонения через гены — вот уже год, как на плечах Джека лежал тяжкий груз вины и немого укора. Казалось, его самого перечеркнули ярким крестом, ежедневно наводя и без того жирные линии.       «А деда ведь ничто не волновало, кроме его чертовых яблочных садов...»       Внезапно в мощный свет фар попал непривычный для полупустынной, вычерненной ночью панорамы силуэт — человеческая фигура, протянувшая вперед руку с отогнутым большим пальцем, будто из-под земли выросла. Джек даже моргнул пару раз, дабы убедиться, не дорисовало ли его разморенное полудремой воображение. Сам не зная почему, он плавно вдавил педаль тормоза. Трак гудел незаглушенным мотором, а мужчина поглядывал в зеркало заднего вида, наблюдая за неспешно приближающимся автостопщиком и в нетерпении постукивая пальцами по баранке руля.       Еще в первый рабочий день, когда водитель только-только успел облегченно выдохнуть после короткого собеседования в душном кабинете эйч-ар-менеджера, к нему подошел Майкл, самый опытный сотрудник, можно сказать, старожил теннесийского отделения «Глобал Трэнзит». Его до сих пор не отправили на пенсию только потому, что «старина Майки» был неким талисманом, ходячим рекламным щитом и примером для подражания для остальных дальнобойщиков. «Вот, глядите, этот старпер уже почти сорок лет за рулем, и ни одной аварии, ни одного происшествия, ни одного штрафа за превышение скорости», — гласил этот обветшалый, но всеми любимый билборд. И даже «старпер» в подобном слогане звучал не так уж обидно. Одной из его негласных обязанностей было давать советы. Не повторять прописанные в технике безопасности правила, а именно давать рекомендации, желательно где-нибудь в тихом баре под кружечку—две «Пейл-эля» или «Орегона».       — Джек, приятель, подбирать на ночной трассе попутчика — та же игра в автоматы. Имея порядочную сумму в кармане, садиться за них стоит, только досконально разобравшись в принципе работы. Изучив дорогу как свою пятерню, можешь довериться чутью — в нужный момент оно подскажет тебе, когда прибавить газу, а когда нажать на тормоз, — прихлебывая из высокого стакана, со знанием дела вещал Майкл.       Вообще, правила компании запрещали подбирать посторонних, но все прекрасно знали, что водители регулярно его нарушали: автостопщик мог стать неплохим собеседником и заменителем энергетика, не давая клевать носом в пути; проститутка — скрасить час очередного унылого вечера на пропахшей перегоревшим дизелем стоянке. Попадались и жертвы ДТП, облапошенные туристы, которым в местном прокате авто сбагрили «бьюик» с пробегом не меньше ста двадцати тысяч миль — их по неофициальному уставу дорожной взаимовыручки подбрасывали как минимум до ближайшей заправки или мотельчика.       — Но знаешь, Джеки, что я могу добавить совсем уж лично от себя? — понизив голос, проговорил Майкл.       В баре царил оживленный галдеж, играла музыка, но следующие слова он все равно произнес шепотом. В глазах его при этом мелькнул неприятный блеск, похожий на старческое безумие.       — Никогда не останавливайся посреди безлюдного шоссе, как минуешь Гейтсвилль, что в центральной части Техаса.       Джек, невольно поддавшись действию заговорщицкой атмосферы, не преминул уточнить:       — Это почему же?       — Ксипе-Тотек. — Пожилой мужчина выплюнул это слово, словно сгусток горькой слюны, раздражавшей язык и небо, и, заметив непонимание на лице собеседника, прибавил: — Дьявол, сбежавший из мексиканской пустыни. У него нет кожи, поэтому он надевает чужую, носит ее, как одежду. Как маску. Ты ни за что не признаешь его сразу, поэтому просто езжай, не останавливаясь.       Джек с нервозной усмешкой вспоминал бред поддатого старика. С того их разговора прошло не меньше трех лет, и воспоминания о нем всплывали крайне редко — почему-то всегда ночью и исключительно в одиночестве. Единственное, что помогало в такие моменты избавиться от навязчивых жутковатых картинок, — это погромче включить музыку или позвонить жене. Однако с некоторых пор второй вариант отпал.       «Ну, я сейчас в Оклахоме. Значит, до дьявола мне еще полштата», — мысленно пошутил он, усилием воли останавливая руку, непрерывно стучавшую по рулю.       Через приоткрытое окно послышались гулкие шаги, и спустя мгновение дверь со щелчком отомкнулась, впуская в салон еще больше остывшего воздуха и ночных звуков. Порывистый ветер всколыхнул висевшие на зеркале четки, качнул бедра фигурки большегрудой гавайской танцовщицы и прохладной ладонью взъерошил жесткий ежик волос Джека.       — Доброй ночи. — На него исподлобья взирал худощавый молодой человек. Даже тусклое освещение кабинных ламп не могло умалить впечатления от весьма примечательной внешности незнакомца: светлые, почти до белизны волосы до плеч, большие миндалевидные глаза, сильно выраженные высокие скулы. А еще на нем почему-то было темное пальто — несмотря на середину июля.       — Здоро́во. Куда путь держишь, парень? — Джек приветливо улыбнулся и, спохватившись, убрал со свободного места мобильный.       — А до куда ты сможешь меня довезти? — Незнакомец забрался на сидение, лихо захлопнув дверцу.       — У меня маршрут до Ирвинга. Это северо-восток Техаса, — на всякий случай пояснил Джек.       — Подходит.       Его теперь уже попутчик вытянул, насколько позволяла приборная панель, ноги и принялся растирать колени, как после долгой ходьбы. От Джека не ускользнули эти действия, и он решил первым завязать разговор.       — Что, много пешком пришлось пройти? Я Джексон, кстати. — Мужчина на секунду оторвался от созерцания пустынного шоссе и протянул незнакомцу ладонь, при этом мысленно подивился странности собственного поведения: несмотря на то, что парню на вид нельзя было дать больше двадцати с хвостиком, его как будто сковала робость. Любой более или менее воспитанный человек чувствует подобное только перед старшими.       Парень, оставив растирание коленей, развернулся всем корпусом и аккуратно принял предложенное рукопожатие.       — Мела... можно просто Мел. Да, идти пришлось почти целый день. Не многие горят желанием подбирать незнакомого человека. — Он растянул губы в улыбке — почти как Джек минутой назад, но более осторожно и словно бы неуверенно.       «Один я такой дурак нашелся, — хмыкнул про себя мужчина. — Хотя на беглого преступника или маньяка он не похож».       — Ты что же, совсем налегке путешествуешь? — Он заметил, что при путнике не было никаких вещей, и вот это было весьма странно, если не сказать подозрительно.       Похоже, парень по-своему истолковал его вопрос.       — У меня есть деньги, если ты об этом.       Он потянулся было к отвороту пальто, но Джек протестующее взмахнул ладонью:       — Нет-нет, я не к тому спрашивал. Просто впервые вижу автостопщика без рюкзака или хотя бы сумки.       Мел, оставивший в покое внутренний карман, только пожал плечами:       — Все, что нужно, я могу купить за деньги. У меня их много. Зачем таскать с собой лишний груз?       — И то верно, — согласился мужчина. Хотя объяснение все равно прозвучало странно. — Ты только не рассказывай об этом направо и налево.       — Хм-м, я умею за себя постоять. Но спасибо за предупреждение. — Парень задержал взгляд на четках, раскачиваемых тряской авто: — Красивые.       — А? — Догадавшись, что вызвало интерес собеседника, Джек коротко пояснил: — Они достались мне в наследство от деда. И вроде даже сделаны из оливы, что растет в саду в Гефсимании[3]. — В последние слова мужчина вложил долю сарказма, — мол, откуда у сумасбродного старого хрыча могло взяться сокровище, за которое любой аукционный дом без колебаний отвалит кругленькую сумму?       — Да... — Зрачки Мела неотрывно следили за раскачиваниями крохотного крестика, и оставалось только догадываться, что было вложено в эту реплику — вопрос или согласие.       — Хотя кто поверит человеку, у которого до самой смерти на уме были только яблочные сады.       Джек чувствовал себя идиотом. Сам не зная почему, он приоткрыл совершенно незнакомому человеку уголок неприятной страницы семейной истории. Парень наконец оторвался от созерцания бисерной нити, чуть запрокинул голову и прикрыл глаза. Ветер, залетавший сквозь оконную щель, трепал его челку и края выбившегося воротника рубашки.       — Мой брат тоже одно время держал яблоневые сады, — неожиданно выдал он. — И дом сидра. Людям действительно нравился его сидр. Они называли его «сладкой мечтой в бутылках».       Джек осознанно пропустил мимо ушей несколько устаревшее название «дом сидра», потому как понял: пассажир ему попался немного с приветом. И, похоже, иностранец: помимо довольно экзотичной внешности, в его речи явственно проскальзывал акцент. Не какой-нибудь там западно-пенсильванский или слегка чопорный выговор выходца из Новой Англии — это был, если можно так выразиться, полноценный акцент приезжего из-за океана. Джек не был силен в политической географии, но уж «своего» от «чужого» отличить мог. К тому же перед каждым словом парень делал секундную заминку, словно силой вытягивал понятия из глубин памяти. С яркостью можно было представить, что где-нибудь в заднем кармане его джинсов припрятан «Неизвестно-какой — английский разговорник».       — А что за сидр? Может, мне доводилось пробовать? — Джек поймал себя на том, что не может нормально следить за дорогой: Мел каким-то чудным образом через боковое зрение завладевал его вниманием.       Где-то вдалеке, у самой кромки съеденного мраком горизонта, сверкнула молния. В продуваемую сквозняком кабину засочилась грозовая свежесть. Светлые, едва различимые в неверном освещении брови парня заметно нахмурились.       — Не знаю. Я очень давно не видел своего брата. У нас не было возможности общаться из-за слишком большого расстояния. На этот континент я прилетел, как раз чтобы встретиться с ним. Отец, конечно, будет недоволен — рано или поздно он заметит мое отсутствие. Впрочем, вполне возможно, ему будет все равно. Как у вас говорят... ему будет насрать?       — Есть такое. — Внутренне Джек поставил галочку напротив «иностранца». — Но ты бы лучше не ссорился со стариком. Хотя в этом деле советчик из меня никудышный: со своим-то я в последние годы созванивался только на День благодарения да Рождество.       — Тоже из-за яблок?       Странно, но любопытство, проскользнувшее в голосе попутчика, не вызвало закономерного раздражения, неизменно наполнявшего мужчину при упоминании о родне по отцовской линии. Он издал короткий смешок:       — Из-за них самых. Одно время он и меня хотел приобщить к семейному делу, но нет уж, хрен вам. Не хочу по его примеру к сорока годам замкнуться на глухой ферме, рассориться со всеми родственниками и прослыть в округе «садовым отшельником».       Мел повернул к нему голову и, прижавшись щекой к дерматиновой обивке сидения, снова улыбнулся — уже почти так же открыто, как и Джек в самом начале. Сейчас он был похож на картинку — не отфотошопленный глянцевый разворот из журнала, а несколько небрежный, но от того не менее красивый набросок из альбома профессионального портретиста. Улыбка чуть сгладила резкие очертания изогнутых, не по-мужски полных губ, и по какой-то совсем уж странной ассоциативной цепочке в мозг Джека кто-то словно высыпал целый ящик ярко-красных яблок — сочных, ароматных, налитых жарким южным солнцем и обильными дождями. Он даже пару раз незаметно поглубже втянул воздух в попытке понять, чудится ему яблочная эссенция или, может, его пассажир просто пользуется какой-нибудь неимоверно сладкой туалетной водой. Голова пошла кругом, в горле пересохло — чтобы привести себя в чувства, он лихорадочно вцепился в настроечное колесо радиоприемника.       — Ты не против музыки?       Не дожидаясь ответа, Джек наобум крутанул пластмассовый кругляшок. Динамик выбрасывал порции белого шума и изредка — путаные обрывки фраз. Через пару минут бесплодных попыток он, в сердцах хлопнув по панели взбунтовавшейся техники, выключил приемник совсем. Неужели гроза настолько сильная?       Словно в подтверждение его мыслей, небо совсем рядом рассекла длинная молния, а в лобовое стекло врезались первые дождевые капли.       — Что ж, придется ехать в тишине, — подытожил мужчина, стараясь больше не смотреть в сторону пассажира.       Спустя некоторое время тот ответил совсем тихо, больше для себя, но Джек все равно услышал.       — И хорошо. Мне так надоел шум.       Стрелки настенных часов «Окей Оэзис», круглосуточного придорожного кафе чуть в стороне от тридцать пятой межштатной магистрали, показывали без десяти два ночи, когда через расшатанную стеклянную дверь в помещение буквально ввалились два изрядно подмокших посетителя. Официантка Бекс, уже полчаса успешно дремавшая у стойки над книгой, дернулась и спросонья чуть не перевернула огромное блюдо с утренними пончиками. Женщина подслеповато заморгала, пытаясь понять, что произошло и стоит ли кричать дежурившей на кухне Марии, чтобы та набирала «911». Проморгавшись, она облегченно выдохнула: прибывшая парочка опасений не внушала. Бекс пригладила видавший виды передник, заправским движением выхватила из кармана блокнот и, нашарив заткнутый за ухо карандаш, неспешным шагом направилась к посетителям, занявшим столик в самом дальнем углу.       — Что будете заказывать, ребятки?       Сидевший к ней лицом мужчина поскреб щетинистый подбородок и принялся перечислять самые сытные блюда, которые могла предоставить придорожная забегаловка: хорошо прожаренный бифштекс, салат с томатами и сыром, тосты с куриной грудкой и луковыми кольцами, пончики... Женщина машинально заносила сокращения в записную книжку, борясь с желанием спросить: «Эй, мужик, ты что, не ел с прошлого понедельника?» Впрочем, она привыкла к зверским аппетитам дальнобойщиков, которые частенько притормаживали свои траки у «Окей Оэзис». Хозяин еще в прошлом году организовал отдельную стоянку для крупногабаритных авто.       К слову, мужчина был очень даже ничего: загорелый, развитого телосложения, еще не испорченного «пивным животиком», в черных густых волосах не было ни намека на седину. А еще он время от времени сверкал очаровательной белозубой улыбкой — наверняка в своем Каслроке, или Спрингфилде, или еще бог знает каком городке, не отмеченном на мелкомасштабных картах, был самым крутым парнем, королем выпускного бала. Бекс даже подобралась немного: провела ладонью по волосам, приглаживая выбившиеся пряди, выпрямила спину, демонстрируя вполне уверенный третий размер бюста. Это был скорее неосознанный женский рефлекс «распушать перышки», нежели флирт. Возраст не позволял ей питать иллюзий, тем более относительно проезжих мужчин с кольцом на безымянном пальце левой руки.       — Ну а ты что будешь, милый? — Бекс подошла чуть ближе к столику — так, чтобы видеть лицо второго посетителя, до этого повернутого к ней спиной.       У нее даже дыхание перехватило — до того... необычным был парень. Хотя, чего греха таить, перед ней сидел настоящий красавчик. Просто невесть откуда взявшаяся робость не давала применить это слово к гостю: оно казалось вульгарным. Таких, кажется, называли андрогинами — людьми, наделенными признаками обоих полов. Если бы не выраженный кадык и довольно низкий голос, Бекс вообще засомневалась, а мужчина ли перед ней.       Парень задумался ненадолго, лицо его при этом выражало такую сосредоточенность, будто он решал, в какой банк положить все свои сбережения.       — Лимонад. — Для уверенности он даже пару раз кивнул.       — Лимонад? — как попугай повторила Бекс.       Резкая, неестественная синева радужки посетителя окончательно выбила ее из колеи.       — Да, представляете, никогда его не пробовал.       Женщина с усилием тряхнула головой, мысленно приговаривая: «Ведешь себя как дура. Это же просто линзы». Тем временем подал голос «мистер выпускной бал»:       — Ты бы заказал что-нибудь посущественнее. Здесь и правда отлично кормят. До ближайшей такой же забегаловки полдня пути...       — Попробуйте круассаны, — вмешалась неожиданно для себя Бекс. — Они у нас домашние, с шоколадом — пальчики оближешь. — Еще немного, и ее голос точно бы сорвался, как у школьницы, объясняющей директору, чем именно она занималась со старшеклассником в подсобке.       Возрастающее смущение сковало конечности, неприятно натянуло что-то в животе. Она сгорбила расправленные до этого плечи. В незнакомом блондине все было как-то слишком: слишком красивая внешность, слишком внимательный синий взгляд, слишком серьезный тон, которым он заказал самый обычный лимонад. Бекс захотелось покурить, а еще лучше — съесть пару пирожных, чтобы успокоиться и унять зарождавшуюся в коленках дрожь. Но самое главное — ей было просто необходимо прямо сейчас убраться из этого чертового зала.       — Хорошо. Раз вы так советуете... Круассанов я тоже никогда не пробовал.       Женщина механически кивнула и на ватных ногах зашагала в направлении кухни, краем уха улавливая реплику «выпускного бала»:       — Ну ты даешь, Мел. Где ты рос вообще? Лимонад, круассаны... еще скажи, что никогда мороженого не ел...       Толкнув кухонную дверь и оглядев безлюдное, заставленное широкими столами помещение, Бекс крикнула несколько громче необходимого:       — Мария! Где тебя носит?!       Из-за угла, где располагалась мойка, тотчас выглянула низенькая смуглая девушка. В «Окей Оэзис» она устроилась с год назад, но так и не завязала ни с кем приятельских отношений. Тихая скромница Мария обладала миловидным лицом, которое портило лишь старательно прикрываемое очками-хамелеонами бельмо на правом глазу. Женщина знала, что она приехала из Венесуэлы в поисках лучшей жизни, и чувствовала некое злобное превосходство перед девчонкой с уродливым глазом, пределом мечтаний которой была грин-карта. Хоть кого-то бог обделил больше, чем бедняжку Беки!       Она прошла к мойке, кинула на забрызганную водой столешницу блокнот и проговорила почти приказным тоном:       — Отнесешь это парням в зале. Я на перекур.       Словесной реакции не последовало, да и не могло ее быть: Мария почти никогда не разговаривала, может, оттого, что плохо знала английский, а может, в силу своей природной зажатости. Она просто кивнула в знак согласия.       Бекс все еще трясло, и, решив немного снять напряжение, она добавила:       — Скажи мне спасибо: там такой парень сидит — глаз не оторвать. Тебе понравится.       И без того невысокая девушка как-то сразу уменьшилась, стушевалась. В одной руке она крепко держала подобранный блокнот, другой судорожно зажимала намыленную губку.       Обычно Бекс на этом моменте прекращала, но сегодня расшатавшиеся нервы подтолкнули ее сделать еще один, контрольный удар по самооценке венесуэлки.       — Заодно можешь спросить у него — вдруг он захочет с тобой встречаться, — хохотнула женщина, толкая дверь черного хода.       Мария еще некоторое время стояла неподвижно, пытаясь справиться с подступившими слезами обиды. Пора было уже привыкнуть к уколам этой шумной, вызывающе размалеванной американки. Тем более что она далеко не единственная считала день несостоявшимся без дико остроумной шутки в адрес дурнушки-иммигрантки. В свои девятнадцать девушка не понаслышке знала: мужчины могут задеть — бесцеремонно, грубо, но женщины еще хуже: они, словно крючком, подцепят незаметное с первого взгляда, самое больное место.       — Америка, Америка, судьба к тебе щедра, — протянула Мария, вспоминая слова старой популярной песенки, — стань океанам берегом из братства и добра.[4]       Ее первое знакомство с заграницей стало одним большим, жирным разочарованием. Они с матерью бежали в страну если не «братства и добра», то хотя бы каких-то возможностей. На родине росла инфляция, регулярно отключали электричество, а в последнее время начались перебои с водой. Ощущение стабильности подтачивал, если не сказать — рушил на корню, дефицит товаров первой необходимости: молока, сахара, лекарств. Господи, даже туалетную бумагу не всегда можно было найти на полках магазинов. Мария жила в чуть ли не самом неблагополучном районе Гуакары[5], треть ее одноклассников к выпускному уже сидели на игле. Неудивительно — Венесуэла давно превратилась в один большой наркотический транзит.       Девушка возлагала немалые надежды на жизнь в Соединенных Штатах: найти достойную работу, получить вид на жительство, выйти замуж за статного доброго весельчака, купить небольшой домик в пригороде, обзавестись парой детишек и, для полного счастья, большой лохматой собакой. Нормальная американская мечта. Только для американцев, а не венесуэлки без образования с неоперабельным бельмом на глазу. Улыбка дяди Сэма оказалась не такой приветливой, как на агитационных плакатах.       Вздохнув, она принялась за приготовление еды: поджарила мясо, споро нарубила салат, разогрела в микроволновке выпечку, при этом постоянно напевая то одну, то другую песню, правда, уже на родном испанском. Выставив на поднос тарелки, Мария неприязненно покосилась на обшарпанную дверь черного хода:       — Rubia tonta[6], она ведь знает, как я не люблю обслуживать посетителей, но даже в такой мелочи не упустит возможности поиздеваться. И что я ей сделала? Что я им всем сделала?       Бекс все не возвращалась — негодующий взгляд Марии переместился на ни в чем не повинный помидор черри, блестевший обмасленным боком среди листьев зелени.       Зал был пуст, за исключением последнего столика, и девушка сразу же направилась туда. Встроенные в подвесной потолок лампы дневного света попеременно мигали, издавая едва слышное жужжание.       «Должно быть, из-за грозы, — отметила она про себя. — Но нужно будет попросить сеньора Андерсена проверить проводку. Не хватало нам еще пожара».       Посетители, мужчина и молоденький юноша, о чем-то переговаривались, но, завидев ее, притихли.       — Пожалуйста, ваш заказ. — Она улыбнулась краешком рта и тут же опустила глаза, избегая прямого контакта с симпатичным брюнетом. Свободная рука заученным жестом потянулась к очкам, словно в попытке проверить, на месте ли они, а затем принялась выставлять на столик приборы. Мужчина поблагодарил ее — Мария выдавила еще одну нелепую, кривоватую улыбку, мельком глянув на его спутника. Тот сидел неподвижно и с каким-то детским интересом разглядывал два небольших круассана.       «И правда красивый, — пришла ей в голову восторженная мысль. — Только чудной какой-то».       Ведомая неясным порывом, она разлепила губы и довольно тихо, в своей обычной манере произнесла:       — Приятного аппетита.       Парень поднял на нее взгляд — даже через затемненную поверхность «хамелеонов» девушка смогла оценить его сюрреалистичную синеву. Лампа в другом конце зала, надрывно мигнув пару раз, погасла совсем.       — Спасибо.       У Марии кровь прилила к щекам — настолько серьезно прозвучало это слово из уст незнакомца. Так благодарят за спасение или неоценимую помощь, но уж точно не за стандартную вежливую фразу. Внутри отчего-то стало легко, ноги, гудевшие от непрерывного стояния у мойки, волшебным образом прошли, будто после хорошего отдыха. Зажимая под мышкой пустой поднос, она зашагала обратно, но, проходя мимо стойки, решила задержаться, чтобы протереть столешницу и полки — Бекс не особо заботилась об их чистоте, — а заодно понаблюдать немного за странным парнем.       — Слушай, Мел, а куда ты, собственно, направляешься? — Насытившись отменным бифштексом и принимаясь за салат, Джек почувствовал, как его наконец стала отпускать неприятная дрожь. Нечто схожее он испытывал в студенческие годы, когда дорывался до холодильника после порции травки, выкуренной на пару с соседом по комнате «для пробы». Сладкую яблочную эссенцию, затуманивавшую мозг, перебили аппетитные запахи снеди. — До Ирвинга я тебя подброшу, а дальше?       — Дальше? — Мел отпил из высокого бокала и забавно сморщился — совсем как маленький ребенок, впервые попробовавший газировку. — Мне нужно на юг Техаса.       — А поконкретнее? — Осознав, что неприлично пристально уставился на губы собеседника, обхватившие трубочку, Джек принялся старательно запихивать в рот подостывший пончик. — «Юг Техаса» понятие растяжимое. Вы же договорились встретиться в каком-то городе? Я могу подсказать кратчайший маршрут.       — Когда мы в последний раз выходили на связь, он дал только эту подсказку. — Парень прервался, чтобы сделать очередной глоток, и мягкими движениями принялся перебирать потемневшие от дождевой влаги волосы. — Не такая уж большая территория для поисков. Учитывая, что до этого она равнялась площади приблизительно трех материков.       Джек присвистнул:       — Ни хрена себе! Вы что, ребята, не могли просто созвониться и назначить встречу в каком-нибудь ресторане?       На этих словах Мел прыснул, чуть не поперхнувшись и поспешно пряча улыбку в ладони.       — Что смешного-то? — удивленно спросил Джек.       — Просто представил себе, как беру мобильный и звоню ему. — На этих словах голос парня подозрительно дрогнул, а через секунду он уронил голову на согнутый локоть и начал смеяться.       «Он определенно с приветом». — Джек поскреб подбородок и несколько обреченно глянул на мулатку, уже добрые пятнадцать минут полировавшую стойку. Та, заметив направленное на нее внимание, тут же отвернулась к заставленным декоративной посудой и бутылками стеллажам. Его охватило чувство досады, похожее на то, когда все смеются над немыслимо острой шуткой, а ты за недостатком эрудиции не в состоянии ухватить ее суть и только и можешь, что глупо улыбаться, изображая понимание. С другой стороны, смотреть на подрагивающие, затянутые в темный драп пальто плечи, слышать приглушенный смех собеседника было по-особенному приятно — как в те моменты, когда ему удавалось развеселить Эмили или, что было уж совсем редкостью, Конни. Стоило впустить эту мысль в сознание, как Мел резко поднял голову — от улыбки не осталось и следа, она поблекла, а затем потухла совсем, как перегоревшая лампочка на другом конце зала.       — Не думаю, что это возможно в нашей с ним ситуации. Брат много лет назад разорвал все связи с семьей — он, можно сказать, вне закона. По крайней мере, для отца, а он у нас весьма влиятельный. Оставлять для меня подсказку само по себе было немалым риском — большего я просить просто не мог. Да и не нужны они мне: я уверен, что найду его на каких-то жалких ста тысячах квадратных миль полупустыни.       Вот здесь, по идее, впору было смеяться Джеку. «Этот парень не с приветом — он просто чокнутый», — стучало в голове, но все попытки перевести разговор в шутку, придать этому абсурду хоть какую-то реалистичность разбивались о железобетонную уверенность, которой было пропитано каждое произнесенное Мелом слово.       Утихающий дождь лениво стучал по широкому, прикрытому клетчатыми занавесками окну, смывая со стекла остатки пыли — тонкого, едва заметного грязного слоя, несомого ветром из-под колес тысяч ежедневно проносившихся мимо авто. Джек механически дожевал уже неохотно лезущий в горло пончик, вытер губы салфеткой и небрежно швырнул ее в опустевшую тарелку.       — Ну что, на боковую? — взглянув на точно такую же пустующую посуду собеседника, обратился к нему мужчина. — У меня график — выезжаю ровно в девять, так что надо поспать хоть несколько часов. Мотеля здесь нет, поэтому, если не смущает теснота, можешь заночевать со мной в кабине: там два спальных места.       — Угу. — Парень пристукнул ногтем по краю высокого стакана, выбив короткий тоненький звон. — Я заплачу, — остановил он Джека, уже полезшего было в нагрудный карман рубашки. — В благодарность за то, что согласился меня подвезти.       Мужчина округлил глаза и даже присвистнул, наблюдая, как Мел развернул выуженную из-за пазухи увесистую пачку банкнот исключительно высоких номиналов — пятьсот и тысяча.       «Такие, кажись, в сорок пятом выпускать перестали». — Дальнобойщик завороженно наблюдал, как на стол опустился стилизованный портретик Мак-Кинли[7], притом купюра была в идеальном состоянии — прямо мечта повернутого на бонистике коллекционера.       — Слушай, тебе не кажется, что это чересчур щедрые чаевые? — только и смог вымолвить он.       Парень пожал плечами:       — Все равно девать больше некуда. К тому же я их не зарабатывал. — Легко поднявшись, он зашагал к выходу.       «Стоп-стоп-стоп, — внезапно закрались в голову Джека нехорошие мысли. — Влиятельный отец, брат "вне закона"... куча бабла... Я что, попал в гребаную гангстерскую драму?» Перед глазами замаячили картинки из старого доброго мафиозного кино — «Долгой страстной пятницы», «Злых улиц», «Клана Сопрано»...       — И во что ты ввязался, Джексон? — пробормотал он, тряхнув головой, словно пытаясь таким образом отогнать нахлынувшую паранойю.       Черт с ним — он довезет парнишку до Ирвинга, и дело с концом. Оставалось надеяться, что сумасбродные догадки, неприятно бередившие нутро — всего лишь результат недосыпа. На выходе мужчина чуть было не врезался в спину Мела: коснувшись расшатанной дверной ручки тот резко, без предупреждения остановился.       — Ты иди. Я задержусь на пару минут. Хочу сказать несколько слов милой девушке, обслужившей нас.       Не дожидаясь ответа, он развернулся и направился прямиком к стойке. Лампа, та самая, что вроде бы перегорела, когда им только принесли заказ, с низким гудением вновь зажглась, брызнув на его золотистые волосы порцией дневного света. Джек перехватил брошенную парнем ручку, но так и не толкнул дверь. То ли любопытство, то ли сигнал, исходивший от загадочного шестого чувства, заставили его остаться и проследить, что будет делать его странный попутчик.       Мария тоскливо глядела в удаляющиеся спины гостей. Скоро должна была вернуться Бекс, уже, наверное, выкурившая полпачки, и все встанет на круги своя: ранним утром придут сменщицы, она переоденется в старенькое голубое платье и отправится домой, крутя педали велосипеда по еще не раскаленной июльским солнцем дороге. А потом приготовит завтрак для себя и матери и будет полчаса стоять в душе, пытаясь вымыть из волос запах пережаренного масла. Полдня на сон, пару часов на изучение английского, поход в магазин. Может, придется посидеть с соседским малышом Стэнли. Его родители, мистер и миссис Пибоди, даже платили за это кое-какие деньги, но на самом деле девушке просто нравилось общение с ребенком: он не дразнил ее «одноглазым Киддом» и часто просил научить какой-нибудь испанской песенке. Мария мечтала, чтобы в далеком, необозримом будущем ее сынишка будет таким же.       После она состряпает ужин, поцелует вернувшуюся с работы маму и вновь сядет на велосипед — крутить педали по уже укрытой сумерками дороге, чтобы простоять ночь у плиты и мойки. И так до бесконечности. А ее мечты — это морковка, подвешенная хитрым погонщиком перед самым носом ослика. Глупое животное будет брести милю за милей, стремясь отхватить сочный оранжевый кусочек, но ему всегда будет недоставать последнего шага.       — Прости, что отрываю.       — Qué?[8] — от неожиданности вырвалось у нее на родном языке.       Напротив, облокотившись на стойку и чуть склонившись вперед, стоял тот самый красивый светловолосый парень. Она, должно быть слишком сильно погрузившись в собственные мысли, не обратила внимания, что посетители еще не ушли.       — Как тебя зовут?       Бесцеремонность заданного незнакомцем вопроса сглаживал донельзя мягкий голос, поэтому девушка не стала, по своему обыкновению, смущаться и уходить от ответа.       — Мария. — Единственное, на что ее не хватило, так это взглянуть на него прямо.       — У тебя очень красивое имя, Мария. Подойди. — Парень взмахнул ладонью, подзывая ее к себе.       Вопреки тревожному чувству, девушка приблизилась, насколько позволяла разделявшая их столешница. Рука, манившая секундой ранее, в неуловимом жесте оказалась возле ее лица, заставив рефлекторно зажмуриться. Почувствовав, как с нее снимают очки, Мария попыталась отстраниться, но ее удержали, крепко схватив за предплечье.       — Не бойся, — раздался шепот почти у самого ее уха. — Посмотри на меня.       Она приоткрыла один глаз, затем другой. Ее окружал сад, чистый и ухоженный. Под ногами, обутыми в легкие босоножки, стелилась дорога из желтоватого кирпича — точь-в-точь как в «Волшебнике страны Оз». По бокам разливалось целое море цветов — настурций, бархатцев, табака, пушистых «зонтиков» иберисов, — оно колыхалось и пронизывало ленивый ветер яркими свежими запахами. Если б цветы могли звучать, это могло бы превратиться в по-настоящему очаровательную какофонию. Немного дальше колонной выстроилась аккуратная роща плодовых деревьев. Изредка перезревшие, сочные плоды срывались под собственным весом с веток и с глухим стуком падали на взрыхленную землю. На лицо ложилась легкая тень, — подняв глаза, девушка поняла, что она от шляпы. Сдвинув узенькие соломенные поля, она посмотрела на синее небо, прислушиваясь к неясным звукам, доносившимся из садовых зарослей. Кажется, это были детские голоса вперемешку с веселым собачьим лаем.       — Это мог бы быть мой сад, — мечтательно и совсем чуть-чуть грустно проговорила Мария.       Сейчас ее никто не мог услышать, однако девушке все равно захотелось произнести это вслух. Она догадывалась, что, скорее всего, просто отключилась и ее тело валяется сейчас на холодной шахматной плитке «Окей Оэзиса», а это чудесное место — иллюзия, плод воображения, издевательски воплотившего ее потаенную мечту. Но пусть так, пусть вскоре она почует едкий запах нашатыря и деревья расступятся, оголяя клетчатые занавески ненавистной забегаловки, — она своей короткой репликой оставит зарубку в памяти, чтобы возвращаться к ней, когда в очередной раз будет реветь в подушку от безысходности в тесной каморке, которую они делили с матерью.       — Он и так твой, просто ты до него еще не дошла.       Мария испугано огляделась. Вокруг не было ни души — кому же принадлежали эти слова? Сдвинув еще больше шляпу, она уставилась вверх: похоже, звук исходил оттуда, с верхушек деревьев.       — Не думай о морковке, Мария, и о дядюшке Сэме с плаката, и о туалетной бумаге, которую нельзя было найти на полках магазинов. Просто иди по дороге из желтоватого кирпича — шаг за шагом, прямо в свой сад.       Ни на ветвях, ни в чаще между стволов, которые она окинула пристальным взором, по-прежнему никого не было. Наверное, поэтому казалось, что с ней говорила сама синь, окрашивавшая бездонное летнее небо.       И все-таки, несмотря на тревожное чувство, было приятно осознавать, что этот сад — ее... За исключением, пожалуй, яблочного аромата. Все окружавшее пространство наполняла атмосфера цветущей жизни, а вот в яблочной эссенции был оттенок перезрелости, как от фрукта с подгнившим боком.       — Иди сюда, малышка.       Мария вздрогнула и обернулась. Это произнесла уже не синь, а высокий человек, застывший чуть поодаль. Он всегда здесь был или она просто не замечала? Мужчина стоял против солнца — различить лица толком не получалось, но почему-то от его голоса внутри потеплело, а глаза, особенно правый, ущипнули слезы. Пристукнув низенькими каблуками, девушка шагнула ему навстречу, одновременно вытягивая ладонь в попытке коснуться.       — Ну же, открой глаза, Мария.       Повинуясь просьбе, она кое-как разлепила веки. Пальцы одной руки почти до боли сжимал светловолосый незнакомец, свободной же кистью девушка с остервенением растирала щеку: слезы буквально хлынули из нее, сбивая дыхание и заставляя всхлипывать.       — Эй, ты что творишь? — Бекс, вернувшаяся наконец со своего бесконечного перекура, стояла в дверном проеме, уперев руки в бока. Ее взгляд выражал крайнюю неприязнь, если не сказать злобу. — Я сейчас копов вызову.       — Не стоит, — заверил ее парень, отпуская Марию и отступая на шаг, но, похоже, его примирительный жест не возымел должного эффекта.       — Как это в порядке?! Почему она ревет тогда?       К своему стыду, сама Мария не могла вымолвить ни слова. «Не может быть, — тупо повторяла она про себя. — Не может быть. Господи, неужели ты тоже способен на издевательства? Неужели ты тоже будешь дразнить меня морковкой?»       Секунду назад один ее глаз привычно различал уплощенную картинку предметов, а перед вторым плавало синеватое марево, а в следующее мгновение к ней вернулось напрочь забытое ощущение рельефности: поле обзора увеличилось в два раза. Она четко видела обоими глазами. Мария помахала перед собой ладонями, прикрыла веки, ощупав их, вновь открыла. Девушка неверяще глядела на комично вытянутое, густо накрашенное лицо Бекс, на улыбавшегося ей красивого незнакомца и едва дышала, боясь спугнуть чудо момента.       — Он ничего ей не сделал, — вмешался наконец мужчина, до этого каменным изваянием стоявший у самого выхода. — С вами же все в порядке? — Дождавшись от Марии слабого кивка, он ухватил парня за плечо и потянул за собой. — Не надо никаких копов. Пойдем, Мел.       Они прошествовали мимо Бекс, походившей сейчас на недоуменную деву-воительницу из скандинавских мифов. Звякнул дверной колокольчик. Мария понимала — если она хочет что-то сказать красивому юноше, нужно говорить сейчас. Вряд ли их дороги когда-нибудь вновь пересекутся.       — Gracias, señor! Este jardín fue maravilloso! Quién es usted?[9] — уверенная, что незнакомец поймет, выкрикнула она вслед.       — Mago callejero[10]. — В отличие от своего спутника, парень так и не обернулся, будто нарочно не позволив девушке закрепить в памяти свое лицо, оставляя только синь необычных глаз, похожих на летнее небо, переспевший яблочный запах и улыбку, сквозившую в ответе.       Шагая по темной парковке, изредка вступая в неглубокие лужи, оставленные ливнем, Джек все никак не мог начать разговор. Мел, в свою очередь, тоже был молчалив. Пару раз тишину взбаламучивал гудящий мотор проносившегося авто. Межштатная магистраль даже глухой ночью не впадала в абсолютную спячку — только дремала, на несколько часов замедляя поток машин. На специальном блоке, отведенном под грузовики, рядом с «кенуортом» Джека выстроилось еще несколько траков — как лошади в загонах ипподрома, готовые поутру сорваться в очередной многомильный забег. Их «жокеи» уже, скорее всего, видели десятый сон.       Забравшись в кабину, Джек занял привычное водительское место: ему еще предстояло заполнить бланк маршрутного листа — донельзя скучная, но обязательная часть работы каждого дальнобойщика. Глаза слипались, а в желудке ощущалась неприятная тяжесть. Сам виноват — на кой было так нажираться? Пошарив по приборной панели, мужчина щелкнул тумблером — под потолком зажглась тусклая лампочка.       — Можешь ложиться, — бросил он Мелу, устроившемуся по соседству. — Это займет минут десять, но лучше разобраться с этим сейчас: с утра точно забуду.       — Я подожду.       Парень выпутался из своего пальто не по сезону и, аккуратно свернув, уложил рядом. Джек кивнул, мельком оценивая, что парень куда меньше, чем показался на первый взгляд из-за объемной верхней одежды. И вообще, весь он как будто сник — под глазами четче прорисовались тени, от поджатых губ в стороны расходились напряженные морщинки, а спина, до этого неизменно прямая, сейчас сгорбилась, словно ее хозяин отработал смену, разгружая баржи в доках.       — Ты нормально себя чувствуешь? Выглядишь неважно.       — Просто устал немного.       Щелкнув выуженной из бардачка ручкой и подслеповато щурясь, Джек принялся заполнять документы. Сосредоточиться получалось с трудом — цифры и буквы выходили корявыми и почти нечитабельными. Нервно постукивая стальным наконечником пасты по листу, он начал считать в уме, пытаясь собраться с мыслями. Мел же, наоборот, постепенно расслаблялся, откинувшись на подголовник и высунув руку в открытое окно. Когда он принялся напевать какой-то мотивчик, а счет Джека дошел до пятидесяти, нервы у мужчины сдали.       — Слушай, что это сейчас было?       — Ты о чем?       Следовало отдать ему должное: непонимание парень изображал мастерски.       — Там, в кафе, что ты сказал той латинос в очках? Я не знаю испанского, но вслед она тебе кричала так, будто самого Христа увидела.       Парень медленно повернул к нему голову, приковывая взгляд к неустанно стучавшей по бумаге ручке.       — Тебе действительно интересно, Джек?       — Да, мне чертовски интересно! Вся эта твоя показная загадочность, — кажется, я уже начинаю жалеть, что решил с тобой связаться. — Прозвучало довольно грубо, но Джек всегда по возможности старался высказываться прямо — так какого черта он должен церемониться с едва знакомым парнем, за которым, похоже, тянется шлейф мутного прошлого!       — Она была слепа на один глаз — я ее вылечил.       — Шутишь?       — Можешь воспринимать это как шутку, если хочешь, — хмыкнул Мел. — Я не просил тебя оставаться и смотреть, но, раз ты все видел, нет смысла скрывать.       Джек недоверчиво глядел на своего попутчика. Если до этого ситуация представлялась ему похожей на гангстерский фильм, то теперь они словно переместились на другой канал. Щелчок по кнопке пульта — и грязные улочки Бед-Стая, или Хантс Пойнта[11], или еще какой-нибудь дыры превратились в уютную студию протестантского телешоу. Вот зрительный зал, сверкая улыбкой, приветствует новый мессия — на этот раз от адвентистов седьмого дня — и прямо на глазах у восхищенной публики ставит работника почты из Портленда Томаса Беккера, мучимого последние три года подагрой колена, на ноги. Мужчина в годах смеется и скачет, как мальчишка, зал рукоплещет, падает занавес. Аминь. Собственно, это был первый и последний раз, когда Джек посмотрел подобное шоу: слишком не по вкусу ему пришлись фальшь, пафос и фанатичный блеск в глазах зрителей. Мел же вообще не походил ни на протестантского проповедника, ни тем более на шоумена. Обычный парнишка, хоть и слишком красивый для представителя сильного пола.       — Давай спать, — неожиданно для себя выдал Джек, прицепил ручку к заполненному наполовину бланку и закинул его обратно в бардачок. — Тебе сверху удобнее или снизу? — Он, кряхтя, протиснулся между сидениями.       — Без разницы.       — Тогда ты сверху будешь, а то я туда пока залезу, — решил мужчина, намекая на свои довольно крупные габариты.       Парень, последовав его примеру, проскользнул между креслами — у него это получилось в разы проще — и замер напротив. Теснота кабины оставила между ними не больше десяти дюймов. Джеку в нос вновь ударил яблочный запах, а на языке появился сладковатый привкус — казалось, стоит посильнее стиснуть зубы, и между ними захрустят крупинки сахара. Ростом Мел доходил ему до уровня глаз, и в голову пришла мысль, что так, должно быть, пахнет не туалетная вода, а шампунь или кондиционер. Он смотрел на золотистую макушку и не мог определиться, что за чувство одолевает нутро: желание взъерошить мягкие на вид пряди, так похожие на кудряшки Конни, или сграбастать их пятерней, чтобы... Джек даже в голове, гипотетически, не мог оформить, что бы он сделал. Оттолкнул, чтобы не чувствовать больше назойливого сладкого аромата? Стиснул бы немного угловатые плечи или дотянулся до задней части шеи, туда, где кожа особенно теплая и мягкая, прихватил бы ее, заставляя запрокинуть голову, и?..       — Джек, чего ты хочешь?       Вопрос оказался настолько внезапным, что мужчина даже вздрогнул. И как-то растерянно уставился на собственную ладонь, зависшую на полпути к лицу попутчика. С небольшой заминкой он продолжил движение, только сменил траекторию, неуклюже пройдясь по собственным коротко стриженым волосам.       — Надо бы тебе какой одежды сменной купить. Или ты собираешься все время в одном и том же ходить? Завтра к вечеру будем уже в Ирвинге. Мне как раз нужно затариться на обратную дорогу. Так что заедем в какой-нибудь большой супермаркет.       — Как скажешь. — Мел скинул обувь (Джек только сейчас обратил внимание, что она резко контрастирует с остальным гардеробом парня: стертые чуть ли не до дыр кеды совсем не сочетались с дорогими на вид, хоть и помятыми джинсами, рубашкой и пальто) и забрался на верхний лежак.       Джек стоял еще несколько минут, почему-то снова ощущая себя идиотом. Внизу живота скопилось тепло, кончики пальцев покалывало, но при этом он старательно отметал дикую мысль, что у него только что чуть не встало на мальчишку. Как долго он в рейсе? Почти месяц? А до отъезда с Эмили у них не было секса примерно столько же. Идиотом мужчина чувствовал себя именно из-за попыток объяснить неожиданную, пугающую его самого реакцию настолько глупыми причинами. Причем здесь двухмесячное воздержание?       «Если сейчас не засну, придется лежать в тишине», — мелькнула мысль, и он потянулся к панели управления — попытать счастья с радиоприемником.       — Мел...       — Можешь включать, — вперед вопроса раздалось из полумрака. — Только, пожалуйста, не очень громко. Я не люблю сильного шума.       После нескольких попыток настроить все еще бунтующую технику Джеку удалось найти приемлемую радиостанцию хитов восьмидесятых. Правда, как назло, именно сейчас начиналась программа с участием специального гостя. Ди-джей представил некоего Лу Кауфмана — восходящую звезду комической сцены, и веселый хрипловатый голос принялся сыпать шутками.       «А, хрен с ним, сойдет», — решил Джек и, в который раз протиснувшись между кресел, наконец-то лег на вожделенный лежак. Спина от долгого сидения привычно ныла, да и зад немного болел, но все это казалось совсем незначительным в сравнении с блаженством, охватившим расслабленное тело. Легкое возбуждение, кажется, улеглось, что тоже радовало: мысль о том, чтобы заниматься самоудовлетворением в присутствии другого мужчины, казалась ему дикой.       Он повернул голову в сторону окна: кусок темно-серого неба почти сливался с окутавшим салон мраком. Сквозь зазор между креслами единственным ярким пятном проглядывался светящийся циферблат электронных часов, мерцавший зеленой тройкой и двумя единицами. Джек смотрел на мигание двух точек, отмерявших секунды, а комик Лу Кауфман все шутил и шутил: о республиканских лидерах (вероятно, сам он был демократом), о религии, блондинках, слишком толстых и слишком худых людях, о гомосексуалистах. Несколько раз сверху раздавался тихий сонный смешок. Впрочем, возможно, это дорисовало его отключавшееся сознание. Единственное, что ощущалось очень четко до самого погружения в царство Морфея — все тот же яблочный запах. Хотя нет — он вместе с мыслями Джека перетек и туда. ______________________ [1] Диксиленд — неформальное название юго-восточного региона США. [2] Гранд-Каньон — один из глубочайших каньонов в мире. Находится на плато Колорадо, штат Аризона, США. [3] Гефсимания — местность в долине Кедрон восточнее Старого города Иерусалима, Израиль. В Гефсимании расположен сад, почитаемый как место моления Иисуса Христа в ночь ареста. [4] Слова из американской патриотической песни America the Beautiful. Во времена администрации Дж. Ф. Кеннеди выдвигались предложения о том, чтобы она стала новым гимном США. [5] Гуакара — город в Венесуэле, штат Карабобо. [6] Тупая блондинка (исп.). [7] Мак-Кинли, Уильям — 25-ый президент США (1897—1901). Его портрет изображен на 500-долларовой купюре 1934 г. [8] Что? (исп.). [9] Благодарю вас, господин! Этот сад был замечательным! Кто вы? (исп.). [10] Уличный маг (исп.). [11] Бед-Стай (сокр. от Бедфорд—Стайвесант), Хантс-Пойнт — криминогенные районы боро Бруклин и Бронкс, Нью-Йорк, США.