Яблочные сады Техаса

      Конец их совместного пути настал внезапно — прямо посреди шоссе, соединяющего Сан-Антонио и Плезантон. Мел попросил притормозить, и первой мыслью Джека было, что парню просто приспичило в туалет, поэтому заявление «Мы доехали» застало его врасплох.       — Да, мы на месте. Дальше я пойду один. Мне туда. — Палец с черным ногтем указал на вихрастую гряду холмов, отделенных от дороги несколькими милями степи.       — Уверен? Может, мне лучше тебя проводить? — Джек не сводил взгляда с исхудавшей фигуры парня, гадая, какое расстояние сможет тот пройти пешком по июльскому солнцепеку.       Мел отрицательно качнул головой:       — Не нужно. С этой дороги невозможно вернуться назад. По крайней мере, самим собой.       Джек шумно сглотнул: в его словах была некая окончательность, если не сказать — зловещесть. Внезапно опять стало не по себе: вспомнилось видение с головой, выглядывавшей из-под сидения. А вдруг все вернется? Вдвоем с Мелом было не так страшно: само звучание его голоса будто отгоняло кошмарный, граничивший с реальностью мираж.       — Знаешь, ты гораздо сильнее, чем думаешь.       — А? — Мужчина вскинул голову, непонимающе уставившись в темно-синие глаза собеседника, которые, казалось, находились немного дальше, чем на самом деле. Словно они глядели друг на друга через зеркало заднего вида оставленного в Ирвинге «кенуорта».       — Тебя ведь преследовал всю дорогу запах яблок? И прямо сейчас ты тоже его чувствуешь?       За время их совместной поездки Джек почти принюхался к навязчивому аромату, поэтому сейчас для уверенности даже потянул носом, чтобы отчетливее ощутить прелый плодовый душок.       — Я как-то грешил на твой шампунь, — озадаченно выдавил он в итоге.       — Этот запах не только от меня. Он и твой тоже. Наверное, так в твоем представлении пахнет порча.       — Что ты хочешь этим сказать?       — На тебе лежит плохая печать, Джек. Очень давно ее получил твой старший предок. Когда я увидел тебя впервые, то не был уверен до конца, но теперь могу сказать точно. Не думай, что тебе в чем-то недостает сил. Ты прожил с ней много лет, не потеряв рассудок. А еще три дня путешествовал бок о бок с гниющим ангелом и отделался всего-то насморком и температурой. Я ведь специально никогда не задерживался рядом с одним и тем же человеком надолго, потому что наше гниение — это своего рода вирус.       Джек слушал и слушал, чувствуя, как на него потихоньку наваливается понимание. Только вот он никак не мог разобраться: стирают или наводят еще жирнее тот крест, который когда-то был поставлен на нем чьей-то невидимой рукой. Мел щелкнул пальцами возле его уха, вытягивая из пучины размышлений и вроде бы сигнализируя: «Эй, сейчас не время для самокопания». Восстановив зрительный контакт с мужчиной, парень обхватил и сжал его ладони:       — Спасибо, Джек, за то, что проделал со мной этот путь. Мне, признаться, немного страшно ступать на дорогу, с которой не возвращаются. Наверное, потому, что сейчас я больше всего похож на человека. Но ты, пусть и неосознанно, придал мне своей силой храбрости. — Он переложил руки на плечи мужчины, притянул, оставляя между их лицами зазор меньше чем в дюйм. — Закрой, пожалуйста, глаза.       Джек, сбитый с толку таким количеством информации, безропотно подчинился. Дальше он слышал только шепот, тепло щекотавший губы.       — Последнее чудо — твое. Я специально сохранил его напоследок. Когда я отдам его, во мне больше не останется света. Поэтому пообещай, что не откроешь глаза, пока я не уйду. Тебе не понравится то, что ты увидишь.       — Мне не нужно...       Вырвавшийся протест заглушил поцелуй — короткий, на грани касания, каким приветствуют друг друга жители южных стран или самые близкие друзья. Ну... может, совсем чуточку дольше.       — Прости, что решил за тебя, — отстранившись, проговорил парень.       Послышалась недолгая возня, щелчок, хлопнула закрытая дверь, а затем раздалось глухое, брошенное, должно быть, через плечо:       — То, что ты любишь, Джек... Это лучшая история, которую мне доводилось слышать.       Мужчина сидел не шелохнувшись, только пару раз облизнул губы, которые подозрительно дрожали. Он хотел что-то ответить, бросить вслед удаляющейся невидимой фигуре «Прощай», «Удачного пути» или, на худой конец, «Не поминай лихом», но в итоге смог только глупо махнуть рукой, уверенный, впрочем, что адресат его жеста ни разу не обернулся.       Джексон Уотерс распахнул глаза и зажмурился от яркого закатного солнца. Недоуменно оглядевшись по сторонам, мужчина понял, что находится в салоне незнакомого авто, обитого алькантарой. Он уставился на собственные руки, лежавшие на руле, словно те были чужими, затем на дорогу, серевшую за лобовым стеклом.       — Какого дьявола? — недоуменно пробормотал Джек. — Какого дьявола здесь творится?       Вибрация в кармане джинсов вместе со звонком, взорвавшим почти мертвую тишину, заставили его подпрыгнуть чуть ли не до потолка. Он судорожно вытянул телефон и, едва попав по нужной клавише, принял вызов.       — Джек, проклятый дебошир, где застряла твоя задница? — вырвался из динамика сердитый бас.       — Том? — Мужчина еле признал приятеля с работы, с которым они несколько раз ходили в рейсы.       — А кто ж еще, мать твою! Ты где вообще? Я прикрыл тебя перед начальством вчера и сегодня, типа ты отравился и тебя «скорая» забрала.       — А? Когда? — У него потихоньку начинала идти кругом голова. — Какое отравление? Какая «скорая»?       Том, окончательно выйдя из себя, принялся орать — пришлось даже отодвинуться от трубки, чтобы уберечь барабанную перепонку.       — Да никакая! Мы с тобой нажрались в том гребаном баре... как его... «Атлантик бриз». Я потом проснулся в ночлежке какой-то, ни черта почти не помнил, а тебя вообще след простыл, еще и на звонки не отвечаешь! Два дня, Джек, почти два дня как на иголках. А я, между прочим, в отличие от некоторых, сейчас кручу баранку, а не прохлаждаюсь черт знает где! — Он немного сбавил обороты и продолжил уже спокойнее: — Так где тебя, собственно, носит?       — Эм... понятия не имею, — признался Джек. — Сижу в какой-то тачке на обочине шоссе...       Динамик разорвался новой порцией ругательств.       — Блядь, ты в своем уме? Нет, мы, конечно, с тобой учудили с незапланированной гулянкой, но ты, гляжу, решил пойти дальше. Господи Иисусе, забухать на два дня, а потом проснуться непонятно где! Ты же не в колледже!       Джек слушал эти излияния вполуха: сейчас более важным казалось понять, куда его занесло. Все это было до жути странно: тело не мучило похмелье, даже наоборот — его переполняла бодрость. И самое главное — он не помнил ни как очутился здесь, ни как доехал до Ирвинга. Единственное, что звучало более или менее знакомо — название бара. Напоровшись взглядом на путеводитель, сиротливо лежавший над приборной панелью, он раскрыл книжицу. На дорожной карте Техаса блеклой карандашной линией была обведена небольшая область между тремя городами.       — Хм, Том...       — Чего?       — По-моему, я где-то южнее Сан-Антонио...       — Ни хрена себе... — протянул тот, но тут же опомнился: — Да хоть в Лапландии! Позвони завтра начальству! И достань какую-нибудь справку. Из жопы Санты или у эльфов можешь попросить — мне все равно. Иначе меня за эту ушную лапшу тоже по головке не погладят.       — Ладно, ладно, понял. Спасибо, что подстраховал.       В трубке послышался тяжелый вздох.       — С тебя причитается.       Раздались короткие гудки отбоя. Джек закинул путеводитель в бардачок и завел двигатель, разворачивая авто.       — А теперь будем думать, как отсюда выбираться.       Небо посерело, свет фар выхватывал из сумерек все новые и новые ярды шоссе, и они тут же оказывались под колесами арендованного «форда». Как только он решил включить радио, раздался еще один звонок — от Эми. Она любила звонить ближе к ночи, после стаканчика ликера или бренди, выпитого якобы для крепкого сна. А Джек все равно каждый раз брал трубку. И хоть после этого они почти всегда ссорились, ему хотелось продолжать говорить с ней, пусть так — коротко, с ругательствами.       — Джек! — В ее голосе было что-то необычное — нечто сродни возбужденной радости. — Джек, только сейчас смогла до тебя дозвониться...       — Да, Эм, прости, я объясню тебе все, когда вернусь...       — Забудь! Джек, сегодня днем... сегодня днем... Я отвела Конни на занятие, а сама тем временем решила заехать в химчистку. Буквально через полчаса мне позвонила мисс Луин и... — у нее, кажется, перехватило горло.       — Да что случилось? Что с малышкой?! — Даже такая короткая пауза взвела нервы Джека до предела.       — Она говорит!       — Что? Сколько слов?       — Много, Джек, очень много. Кейт сказала, что для ее возраста такие показатели даже выше среднего. Мы дали ей несколько упражнений из стандартных дошкольных книг, и она их все сделала. А еще устроила дома кукольное чаепитие: сама переодела и рассадила игрушки, говорила за них. Только спросила, почему они погрызенные. Господи... Джек, она же сама их и погрызла... — Женщина не смогла продолжить и некоторое время просто плакала в трубку, едва слышно всхлипывая.       Джек и сам был готов расплакаться. Он собрал волю в кулак и приложил все силы, чтобы его голос остался спокойным:       — Эм... Эм, это же здорово. А что по этому поводу говорит мисс Луин?       — Что это первый подобный случай в ее практике-е-е... — Она принялась сбивчиво, растягивая гласные, приводить какие-то статистические данные, термины, сдабривала их примерами, повторяя, по всей видимости, объяснения врача. Наверное, так она хотела побыстрее успокоиться, но в итоге ее развезло еще больше: каждое слово ее невнятного монолога было взмахом скальпеля, вскрывавшего давнюю, старательно маскируемую рану.       Минут через десять Джек решил, что на сегодня переживаний достаточно — для них обоих.       — Ну хватит реветь. — Прозвучало грубовато, но кто как не он знал, что на жену в подобных ситуациях не действуют уговоры и за такие легкие словесные пощечины она всегда испытывала к нему скрытую благодарность. Вот и сейчас Эми враз успокоилась, шмыгнув пару раз носом.       — Джек.       — Что?       — Ты балбес. Балбес и кретин, которому никогда нельзя дозвониться с первой попытки. Приезжай уже скорее. Конни о тебе за полдня раз двадцать спросила.       — Буду совсем скоро. Обещаю.       Странно, но за этим не последовало привычных упреков в его лживости. Эми даже ни разу не произнесла слова «развод», всплывавшего почти в каждом телефонном разговоре четы Уотерсов. Напоследок она бросила «ждем», не наполненное какой-то особой надеждой, но дававшее понять, что именно сейчас они обе ждут его.       «Как-нибудь да будет», — подумал Джек, положив трубку.       — Как-нибудь да будет! — словно в подтверждение собственных мыслей громко повторил он вслух.       Ночную дорогу рассекала яркая полоса люминесценции. Джек посматривал на мелькавшие грязно-белые штрихи разметки. Шоссе все стелилось и стелилось впереди, смазанное восьмидесятимильной скоростью «форда», и в какой-то момент, должно быть, из-за желтого оттенка фар ему вспомнилась кирпичная дорожка из «Волшебника страны Оз». А вместе с ней и герои знаменитой сказки: Дороти, отчего-то смуглая, как коренная латинос, Страшила с по-рокерски размалеванными подводкой глазами, песик Тото, больше походивший на черного кота. А Жестяным Дровосеком был он сам — с отлаженными суставами мужчина бодро шагал бок о бок с легендарными персонажам. За спиной у них осталась бездна Гранд-Каньона. Дровосеку было немного грустно: их компании не хватало одного члена. Трусливый Лев, обретший храбрость, построил для них узенький мостик, но сам сорвался в пропасть.       «Не печалься, Дровосек! — успел выкрикнуть он в последний момент. — Я ведь обрел храбрость и свободу — с ними падать не так уж и страшно!»       Джек тряхнул головой — что за бред на ночь глядя в голову лезет! — но еще долго не мог избавиться от навязчивого образа. А еще ему казалось, что в салоне пахнет чем-то сладковатым, кажется, фруктовым. Впрочем, аромат был остаточным, словно предыдущий арендатор перевозил на заднем сидении ящик персиков или спелых красных яблок, и вскоре бесследно исчез.       Отблески закатного солнца заставляли жмуриться — желтое зарево, опалявшее горизонт, походило на бушевавший вдалеке ослепительный пожар. Мел отер со лба пот и окинул взглядом колосившуюся дикими злаками равнину. Он уже долгое время шагал по заросшей, стертой временем тропинке, не сомневаясь, что она выведет его к нужному месту.       Годы скитаний оборвали марионеточные нити, управлявшие его руками и ногами, и пусть передвигаться самостоятельно было сложнее, ему нравилось ощущение ежесекундной борьбы с земным притяжением. Последняя нить, торчавшая из основания шеи, уже ничего не контролировала — просто поддерживала родительской нежной хваткой, не давая споткнуться и упасть. Но и она теперь раздражала, как некий рудимент, делавший чувство свободы неполным.       Интуитивный выбор дороги оказался верным: когда горизонт выгорел до пепелища и затлел розовой полосой, тропка значительно расширилась и почти сразу уперлась в перекошенные ворота фермы. Мел открыл расположенную чуть сбоку калитку — скрипнули ржавые петли, и перед ним раскинулись запущенные сельскохозяйственные угодья. Сквозь зазоры между ангарами, набитыми полуразобранными тракторами и комбайнами, проглядывались поля. Когда-то их усеивали ровные овощные грядки, но сейчас десятки гектаров поросли сорной травой, полностью скрывшей черную до смоли землю. Ветряные мельницы, установленные перед небольшой фруктовой рощицей, нехотя вертели крыльями, внося призрачное движение в безлюдную, омертвевшую статику.       Через некоторое время впереди, на возвышении, показался большой дом — деревянное сердце, к которому сходились тропы и дорожки со всего периметра фермы.       Мел взошел по трухлявым ступенькам на просторную веранду и остановился перед настежь распахнутой дверью. От прихожей его отделяла только тоненькая москитная сетка.       — Как-нибудь да будет, — отчетливо проговорил он и толкнул алюминиевую раму.       Из глубины коридора пахнуло древесиной и старой бумагой. Звук захлопнувшейся сетки отчего-то был похож на щелчок сведенных лезвий ножниц. Мел без колебаний повернул налево, проходя в гостиную.       В просто обставленной комнате, возле окна, сидел темноволосый человек. Плечи его были затянуты в потертую кожаную куртку, рядом, на столе, белела ковбойская шляпа. Закинув ногу на ногу, он раскачивался в плетеном кресле, отпивая из прозрачной бутылки, наполненной золотистым напитком.       — А вот и ты, — не оборачиваясь, проговорил мужчина, поставив выпивку на столешницу. На приклеенной к стеклу глянцевой этикетке было пропечатано красными буквами: «Сладкая мечта», а ниже, как название сорта — «Бутылированная». — Иди сюда. — Он перестал раскачиваться и похлопал по правому колену.       Прошагав по дощатому, изборожденному челюстями термитов полу, Мел боком уселся на предложенное место, позволил обхватить себя за талию и сам обнял мужчину, положив голову ему на плечо.       — Страшно было? — Тот вновь принялся раскачивать кресло, одновременно поглаживая бок парня через футболку.       — Немного, — отозвался Мел и, приподняв голову, уставился, будто впервые, на молодое, небритое пару дней лицо с серыми глазами; протянув к нему руку и провел большим пальцем по хмурой морщинке над переносицей. — Что, сильно болит? — кивнул он на левое колено мужчины.       — Просто адски. Погода, наверное, скоро испортится, — ответил тот завышенным на полтона колеблющимся голосом.       Мел, отвернувшись, прыснул:       — Говоришь, как девяностолетний старик.       — В моем возрасте, — мужчина легонько щелкнул парня по носу, — я еще и не так могу говорить. — Поймав все еще маячащую перед его глазами кисть, согнув синеватые пальцы, он поцеловал каждый тронутый чернотой ноготь, а потом, дотянувшись до виска Мела, коснулся губами четко проступивших венок и прошептал в пепельную макушку: — Мой ха-каиц ха-мелавлев. Самый красивый.       Некоторое время они просто сидели: Мел, привалившись к широкому плечу и прикрыв веки, отдыхал после долгой дороги, а сам мужчина расправлялся с остатками золотого, пахнущего прелыми яблоками напитка.       — Эх, жаль, это последняя бутылка, — разочарованно прокомментировал он. — Люди ни черта не умеют готовить яблочный сидр. Скольким я уже подкидывал идею с фруктовыми плантациями — все без толку. То клещи у них листья пожрали, видите ли, то плодовый рак ветки скрутил. Они даже горькую гниль считают дефектом.       — Слушай, — Мелу не хотелось развивать эту тему дальше, к тому же ему давно не давал покоя один вопрос, и сейчас подвернулся неплохой момент, чтобы наконец задать его, — что будет, когда в том саду опадут все листья?       Его собеседник запрокинул голову, выливая в себя остатки сидра, опустил бутылку на пол и, скосив взгляд на остановившиеся часы в углу, задумчиво проговорил:       — Настанет зима.       — Ясное дело, — махнул рукой парень. — А после этого?       — Будет холодно, — философски изрек мужчина.       Мел, положив руку на пояс, осадил его:       — Не увиливай.       На этот раз, глядя на притворно сердитое лицо парня, прыснул его собеседник. Однако он почти сразу стал серьезным:       — Я не знаю.       — Правда? — с долей сомнения переспросил Мел: ему всегда казалось, что старший брат просто не способен чего-то не знать.       — Этот сад появился задолго до моего падения. Поэтому его будущее скрыто от меня. Может, этого вообще никогда не случится. Да и мне, по большому счету, все равно.       — Ты же постоянно говорил о том, как безумно его любишь, — не поверил парень.       Мужчина посмотрел на него с хитринкой и теплотой, казавшимися такими неприличествующими его чертам... или скорее просто непривычными.       — Мое лето всегда будет рядом — зачем же мне переживать из-за какой-то зимы?       У Мела внутри что-то сжалось и сладко заныло. В холодном, обескровленном теле с идущими от рук и ног перерезанными марионеточными нитями он вдруг почувствовал себя невероятно живым.       — Ну что, готов? — Брат легонько шлепнул его пониже спины.       Парень кивнул, украдкой вытерев защипавшие глаза.       — Кстати, напомни, пожалуйста, чтобы я потом заставил Большого Червя сожрать собственные пальцы и язык. И пусть посидит в своей норе тысячелетия эдак два. Может, тогда в его башке, кроме личинок, появится еще и мозг. Не забудешь?       — Не забуду, — уверенно откликнулся Мел, подавляя злорадную усмешку.       В густых сумерках тоненько звенели комары, а наверху, в районе чердака, по дощатым стенам то и дело били крыльями летучие мыши. Из потухшего дверного проема вышли две фигуры и, пренебрегая дорожкой, побрели к открытому полю.       — Ты, случайно, не знаешь песню «Там, за радугой»? — вдруг спросила одна из них, та, что пониже.       — С чего это тебя на детские песенки потянуло? — вопросом на вопрос ответила другая.       — Просто люблю, когда ты поешь мне. — Первый силуэт невинно пожал острыми плечами.       — И ведь знаешь, как допроситься. Смотри только, если кому расскажешь — накажу.       — Знаешь, таким вот предупреждением ты только лишний раз подталкиваешь меня рассказать, притом неважно кому.       Раздался тихий смешок, а затем бархатистый, красивый баритон складно затянул:       Где-то в вышине, за яркой семицветной полосой,       Есть страна из колыбельной, спетой мне ветрами,       Там, за синью неба, ограненной радужной дугой,       Смелые мечты перестают быть лишь мечтами...[42]       Незамысловатый мотив тянулся за ними звуковым шлейфом вместе с моментально высыхавшей травой, шуршавшей под подошвами пары старых кед и ковбойских ботинок. Совсем скоро обе фигуры проглотила темнота и дом с приусадебным участком вновь погрузился в глубокий, тихий сон. Только узкие крылья мельниц продолжали нехотя вращаться, поскрипывая в такт порывам ветра. ____________________ [42] Слова песни Over the Rainbow из музыкального фильма «Волшебник страны Оз» (1939). Перевод авторский, свободный.