Имя дыхания

Frederic Chopin – Nocturne No.20 in C-sharp minor

Ты говоришь: боль – это когда игла входит под кожу, а потом только бесконечное наслаждение. Ты говоришь: свет – это когда утром окно нараспашку, скрипят жалюзи и первые лучики света попадают на молочную кожу с россыпью кофейных зёрен-родинок. Ты говоришь: одиночество – это когда боль заменяет свет. С тобой очень сложно не согласиться. Он тушит свет и ложится в постель, он не прислушивается к твоему дыханию и не хочет знать, как сильно ты его ждал. Ему странно, что ты всё ещё жив, потому что по вашим совместным расчётам ты не должен был вытянуть и половину этого срока. Тогда осознание казалось тебе трагедией, сейчас дни множатся, но толку от этого меньше, чем вовсе нет. Ему всё равно ночуешь ли ты с ним в одной постели или просто в сотый или даже тысячный раз не вернулся домой. Ему не важно, что ты его всё ещё по-детски искренне и преданно любишь, но он тебя отражает, как зеркало, на каждую твою истерику отвечает спокойствием, и ты привыкаешь не подавать вид. Всё так, как должно быть. Всё правильно. Ты не ощущаешь себя нужным и почти не делаешь вид, что тебе всё равно. Предпочитаешь бить со всей силы, не делая скидки на то, что этого человека, может быть, единственного любишь больше, чем всю свою тридцати двух летнюю жизнь. Ещё несколько месяцев и возраст Христа. У тебя на голове терновый венок, и кровь уже запеклась на висках и лице, а раны загноились. Ты чувствуешь себя больным и не готовым чем бы то ни было ради него жертвовать, а он не просит никаких жертв, но что-то менять не собирается тоже. Его всё устраивает, похоже. Ты лежишь лицом к окну, а он поворачивается к стене, лишь бы не видеть твоего лица, лишь бы забыть, что ты вообще-то тоже тут, в этой квартире, живёшь. - Может быть, поговорим? – предлагаешь ты. - О чём? – спрашивает он. И ты не можешь ответить ему «о нас», потому что ответ кажется тебе слишком грубым, потому что он ясно говорит тебе: вам не о чем разговаривать больше. Сжимаешь губы и садишься на постели, свешиваешь босые ноги на пол и идёшь в ванную. - Опять уйдёшь от проблем в свои героиновые сны? – интересуется он. – Ну, ну. И не говорит больше ни слова. В нерешительности замираешь посреди комнаты. Ты не употребляешь героин, и он это знает. Ты никогда в жизни не слышал, чтобы он говорил с тобой таким тоном, а сейчас он звучит, как приговор, приговор вам обоим, вашим отношениями, всему, что было между вами, и ты задаёшь один единственный вопрос: - Что я сделал не так? - А ты не помнишь? – спрашивает он и тоже садится на постели. Слишком темно, но тебе кажется, что видишь его глаза. Слишком темно, но он вроде бы очень близко, рядом, а ещё что-то есть в его глазах такого, что заставляет тебя вспоминать, как это всё начиналось. И ты закрываешь глаза, потому что не можешь сдержать свою боль. И слёзы. Ни то, ни другое, а ему уже слишком давно всё равно, чтобы делиться этим.

***

Украдкой смотришь в его сторону. В такие моменты становится очень грустно: вокруг него всегда толпами увиваются девушки, и он улыбается им, позволяет кокетничать с собой и заигрывать. Он позволяет им приглашать себя на свидание, бегать за собой и обнимать, иногда целует кого-то в губы, иногда зажимает в углу. Всё, что остаётся делать тебе, молчать и смотреть, как его постепенно забирают другие, по кусочку отрывают у него, не имеющего шанса претендовать на внимание. Ты знаешь, что ему нравятся девушки, что он никогда не смотрел в сторону кого-то из своих друзей с вожделением, что он не обращает на тебя внимания, хотя если бы он знал, как восхитительно мягко ты умеешь обхватывать чужие члены губами, он мог бы заинтересоваться. Ты помнишь, как однажды опоздал на первый урок и застал его в раздевалке. С кем-то. Ты не видел их, только слышал судорожное дыхание, замерев между ящиками, прижав рюкзак к груди и стараясь дышать как можно тише. Он никогда ещё не был так близко от тебя без штанов. Вы ни разу за всё это время не сталкивались в мужском туалете, но в эти самые секунды совсем близко от тебя кто-то стягивал с него школьные брюки из мягкой ткани, кто-то другой, но парень тихо стонет в ответ, и ты знаешь, что вот-вот начнёшь возбуждаться тоже. Потом ты слышишь горячий шёпот, и откидываешь голову назад, представляя, что он шепчет, уткнувшись носом в твою шею, раздвигаешь ноги, как будто он придёт, чтобы прикоснуться к тебе. Наваждение тает, шёпот перерастает в спор, сначала тихий, потом всё громче. Ты различаешь «не буду я тебе сосать» и «мудак» в потоке других слов, а потом быстрые шаги. Он проходит мимо, лишь слегка повернув голову в твою сторону, ухмыляется, но ничего не говорит. Ты чувствуешь себя вором, пойманным на месте преступления. Ты чувствуешь себя так, словно тебя облили холодной водой. Но он ничего не говорит, уходит, сверкая своими ярко-зелёными кедами. Ты завидуешь ему, завидуешь чертовски. Тому, как он восхитительно красив, горд, уверен в себе. Ты совсем не такой и таким никогда не станешь. Куда же делось это твоё чёртово разочарование?

***

Вы сидите за одной партой, хотя несколько раз в неделю он просит тебя поменяться местами с очередной понравившейся ему девушкой, и ты не говоришь ни слова, киваешь и уходишь на любое другое свободное место. Ты обожаешь касаться его локтя своим, обожаешь недовольные нотки в его голосе, когда они обращены к тебе. Холодные, острые, как осколки льда. Ты хочешь опустить руку и ощутить тепло его колена через чёрные, зауженные джинсы, но никогда не решаешься, потому что боишься, что это станет начало конца. Хотя, разве может закончится то, что не начиналось? Ты влюблён в его профиль – чуть смуглую, подгорающую на солнце кожу, длинный, с горбинкой нос, серую сталь огромных глаз, высокие, полные, монгольские скулы и красивые, почти по-женски мягкие губы. Ты не знаешь, какие люди или боги создали это превосходное лицо, но никого красивее никогда не видел. Ты хочешь рассказать ему, как сильно ты увяз, но он смотрит на тебя почти с презрением, как будто начинает догадываться, и ты слишком труслив, чтобы продолжать. Дёргаешься и стыдливо опускаешь глаза, понимаешь, что испортил страницу в тетради, потому что смотреть на него и писать одновременно – невозможно, а оторваться от его лица ещё сложнее, чем постараться сосредоточиться на буквах, одна за одной появляющихся на доске. Тёмно-зелёная карта сегодняшнего урока, урока, который ты пропустил, находясь прямо в классе, скользя жадным взглядом по его лицу, по закрытым векам, по пальцам, сжимающим ручку. Если бы ты мог поцеловать эти пальцы, ты стал бы совсем на несколько секунд счастливее, чем был, но ты не имеешь на это никакого права.

***

Frederic Chopin – Nocturne In C Minor

У тебя есть парень, и ты немного гордишься этим. Потому что кажется, что от своей болезненной зависимости всё-таки убежал. Ты зовёшь его Эйб, Эйбл, Его имя означает «дыхание», и это как нельзя лучше отражает его роль в твоей жизни. Благодаря ему ты всё ещё дышишь, жадно заглатывая воздух ртом. Он зовёт тебя Люшес, пренебрегая более изящным вариантом Люциус, который так любит твоя мать. Он любит шептать тебе на ухо «Люш» и «Шес», сокращая твоё имя непременно до трёх букв, как будто больше не поместятся в выдохе, на котором он произносит слова. Ты говоришь ему: Эйб, пойдём в кино. Он идёт с тобой, куда захочешь, нежно держит твою руку и гладит тонкие пальцы. Ты говоришь ему, что ломал запястье, и он, словно чувствует, поглаживает именно там, где после долгого напряжения сводит руку. Он учится двум классами старше, но каждый раз ждёт тебя под кабинетом, чтобы взять за руку и довести до очередной открывшейся двери. Ты говоришь ему, что у неба нет вкуса и запаха, что оно не оседает горьковато-серым туманом на языке и не прилипает к нёбу облачками сахарной ваты. Он кивает головой и целует тебя в переносицу, но не говорит ни слова в ответ. Сначала ты не был уверен, что он воспринимает твои слова всерьёз, теперь знаешь, что только он и воспринимает. Ему никогда не было плевать на то, что ты так торопишься ему рассказать, резво обрывая свою речь, если вдруг мимо проходит кто-то ещё. Только с ним ты живёшь на полную, позволяя словам выливаться бурлящим потоком и расплёскиваться во все стороны. Он слишком хорош, чтобы быть правдой, а в классе за партой тебя ждёт Рей, гордый и надменный Рей. Серебристая нежность и грубая сталь, внимательный Эйб и Рей, с которым не сказано ни слова. Твоё сердце мечется и кричит в груди. Ты думаешь, что оно не хочет нежности, тянется к боли неразделённых чувств, но никогда не признаешься в этом Эйбу. Он всё поймёт сам, ты знаешь, ты видишь, как он реагирует на твою дрожь, стоит только Рею пройти мимо. Твои одноклассники считают, что вы враги и запускают вереницы сплетен. Эйб не считает ничего, лишь иногда вопросительно вскидывает бровь, а потом увлекает тебя в другую сторону, надеясь, что ты будешь рад избавиться от своего личного приведения. Рей словно чувствует, что может сломать ваш хрупкий мир. Лёд даёт трещину, но ты не хочешь на него ступать, чтобы не разломить тяжестью собственного веса.

***

Ты сидишь на скамейке за школой, ждёшь Эйба. А хочешь оказаться в тёмном коридоре перед классом. С Реем. Вы опоздали, Эб убежал на урок, а ты… ты увидел Рея, словно поджидавшего тебя. В конце коридора, там, куда почти не попадает свет. Он стоял и смотрел, как Эб целует тебя в висок и убегает в противоположную сторону. Он приближается медленно, пританцовывая, как удав, гипнотизируя свою жертву движением колец. Ты не можешь оторваться от созерцания этого плавного танца, но знаешь, что на ногах у него всё те же ярко-зелёные кеды, а глаза ещё чуточку холоднее, чем обычно. За его спиной смыкается темнота, за твоей бьёт свет из окна рекреации, бьёт и рассыпается теплом по нейтрально-белому полотну рубашки. Всё меняется, когда он толкает тебя к стене, смешивая яркие солнечные искры и тень. - Ты ведь об этом мечтал? – его губы прижимаются к твоим губам. Ты никогда до этого не целовался, и был уверен, что первый раз достанется Эйбу, но нет. К неумело сжатым губам прижимается Рей, болезненно впивается зубами в нижнюю, заставляя открыть рот, выпуская вздох с децибелами боли и непонимания. Он заставляет тебя открыть рот шире, грубо проталкивает язык, а тебе больше некуда отстраниться и отвернуться не можешь тоже, потому что руки, совсем не те, к которым ты привык, сжимают твоё лицо. Ты думаешь, что больше никогда в жизни не захочешь целоваться. Рей грубый, насмешливый, настойчивый. Таков же его поцелуй с привкусом крови. - Открой рот, - кому ты делаешь лучше, когда слушаешься? ему или себе? Происходящее не доставляет удовольствия вам обоим, и Рей выпускает тебя. В голове пусто. Хочется вымыть рот с мылом. Не хочется открывать глаза. Вдохнуть не получается. Ты выходишь на улицу, пытаешься дышать ровно, проталкивая кислород в лёгкие, но это не помогает успокоиться. Если бы умел – разрыдался бы, но не уверен, что влаги в организме хватит хотя бы на одну слезинку. В горле раскалённый песок. Достаёшь телефон из кармана, спотыкаясь о бордюр, набираешь смс Эйбу, чтобы он пришёл, но не сейчас, после урока. Ты должен как-то прожить эти мучительно долгие минуты без него. Вы не так давно вместе, но ты уже понял: без Эйба нечем дышать, и ты эгоистично цепляешься за него, не имея сил отпустить. Он нужен тебе куда больше, чем ты ему. Люш, Люш, Люшес. Ты не любишь своё имя, но сейчас именно оно внезапно тихо и нежно, как умеет произносить его только Эйб, звучит в голове, теплом прокатываясь вдоль позвоночника. Люш, Люш, Люшес. Капли воды падают в набухшие соком бутоны, раскалываясь о торчащие лепестки. В ушах звенит и шлёпает, когда его язык, словно на самом деле, рядом с твоим ухом, касается нёба, а потом губы трубочкой подаются вперёд, чтобы закончить шипением. Люш, Люш, Люш. - Люшес, – вздрагиваешь и поворачиваешь голову. – Тебе плохо, Люшес? Тебе не хочется закрываться от него, потому что он знает чуть больше, чем ты можешь сказать. Он подхватывает твои слова прежде, чем ты успеваешь произнести их, озвучивает твои мысли на несколько мгновений раньше тебя самого. Он уже сидит рядом, и тебе остаётся только уткнуться носом в ворот рубашки, глубоко вдыхая его запах, наконец-то приходя в себя. Его имя означает «дыхание» и вы оба знаете почему. Тёплые руки скользят по щекам, заставляя приподнять подбородок. Куда нежнее, чем это делал Рей. - Ты губу прикусил, - тёплый, мягкий, влажный язык скользит по коже, оставляя ровный след. В прикосновениях Эйба почти нет секса, ни одной лишней капли, а из Рея он хлещет, и, может быть, это заставляет мотыльков вроде тебя тянуться к нему, обжигаясь. Ты целуешь Эйба сам, потому что тебе почти физически нужно стереть это чужое, не его прикосновение со своей кожи, потому что он первый, кажется, никогда не рискнёт, боясь, что ты отреагируешь не так, как он ожидает. Ты целуешь своего парня под аккомпанемент из собственного, в истеричном припадке заходящегося сердца, наперекор его удивлённому стону сквозь неплотно сжатые губы. Твой поцелуй порождён отчаянием, и оно только усиливается стоит ему чуть плотнее сжать губы, не пуская твой язык. Тебе нужно это. Нужно так, что сводит зубы, так, что, если он сейчас тебе не ответит, ты ударишь его кулаком в крепкую грудь. Эйб смотрит тебе в глаза, и ты готов поклясться, что видишь в них боль, но парень наконец-то отвечает – и время рассыпается, столкнувшись с кончиком его языка. Гладкие зубы, припухшая нижняя губа и узкая полоска верхней, запах и вкус апельсинового сока на языке и щеках. Ты вспоминаешь, как вы познакомились в один из самых трудных периодов своей жизни, как не знал, куда пойти, сгибался под грузом разделённого.не Эйб обрывает ваш первый поцелуй, но ты не чувствуешь себя удовлетворённым, скорее обиженным, невыслушанным. Как будто впервые ему была неинтересна история, которую ты рассказываешь. Он ведёт большим пальцем по твоим губам, потому что они недовольно кривятся, Эйб хочет стереть это твоё детское неудовольствие. Ты отворачиваешься всего на несколько мгновений, обиженно сдвигаешь брови, но голову кладёшь ему на плечо, обтянутое синей тканью рубашки. Он самое дорогое, что у тебя есть, а ты никак не можешь признать, что без него уже не сможешь существовать.

***

Вы сидите дома перед телевизором. Тебе почти уютно. Никто не кричит и не мешает вам, его мама кормит вас обедом, треплет твои волосы и уходит на работу. Вторая смена. Отец придёт поздно, и вы сможет провести вместе часа четыре, а то и пять. За фильмом почти не следишь. В какой-то момент его пальцы на своём животе стали интересовать куда больше. Ты представляешь себе, что так же точно мог бы ласкать тебя Рей, но он никогда не станет. Ты даже рад немного, что это именно Эйб сейчас рядом. Если повернуться в его сторону, уткнешься носом в выпирающую жилку на шее, сможешь втянуть запах носом и улыбнуться ему так, чтобы он не увидел. Сегодня ты лишишься девственности. Это ясно как день. Тебе. И ему, наверное, тоже. Пальцы Эйба скользят под пояс брюк. Он делает вид, что не замечает этот свой ласкающий жест, но ты чувствуешь, как он сосредоточен на нём, как медленно обводит кожу живота там, куда никогда раньше не добирался. Ещё чуть-чуть ниже, и ты откидываешь голову. Он наталкивается на резинку нижнего белья, оттягивает её, легко проводит пальцами по лобку и вынимает руку, но ты вытягиваешься струной. То ли от страха, то ли от предвкушения. - Не надо бояться, - говорит он. И вы ещё какое-то время спокойно лежите перед телевизором, пытаясь сконцентрироваться на происходящем. А потом от поцелуев оплавляется кожа, тепло разливается по коже, стаей мурашек убегает до ключиц и ниже, пока ладонь на животе задирает футболку, забираясь на плоскую худую грудь, лаская правый сосок, сжимая его, вырывая из горла удивлённый вскрик. Он улыбается, а ты не знаешь, сидеть ли дальше или попытаться скинуть его руки. Это всё уже с тобой было, только куда унизительнее и неприятнее, чем сейчас, но ты боишься. Его большое тёплое тело внезапно оказывается сверху, а потом ты лишаешься футболки, но даже испугаться-то толком не успеваешь, потому что он ложится сверху, согревая тебя своим теплом, трётся о твою кожу и шепчет на ухо что-то очень нежное.

***

- Нам было хорошо вместе, - упрямо говоришь ты, вытираешь глаза тыльной стороной ладони и отворачиваешься, пытаясь уйти в ванную, чтобы там спокойно сделать себе инъекцию. Он говорит с тобой так, словно ты наркоман, словно ты конченый и жизнь твоя ничего не стоит, а ведь это именно ты, между прочим, выбирал эти синие, морские обои в вашу спальню и самостоятельно красил потолки, собирал все до единого шкафчики из кухонного гарнитура, а потом ждал, пока он придёт с работы, чтобы вы вместе могли повесить их на стену, туда, где им и следовало находиться. - Хорошо? Хорошо? Бога ради, да я любил тебя, Люшес! – он подскакивает на постели, хватает за руку разворачивая к себе. Он смотрит тебе в глаза и тебе хочется сказать ему: не надо, плохое было тоже. Ты кричал, что ненавидишь меня. Ты кричал, помнишь? Но ты почему-то молчишь и отводишь взгляд, а он только встряхивает тебя за руку хорошенько, как будто хочет выбить из тебя всю эту дурь, что скопилось за годы вашей совместной жизни уже после любви. Ты смотришь на него в ужасе. Разве мог ты тогда подумать о том, что однажды он перестанет любить тебя? Разве мог? А если даже так, разве мог ты представить себе, что твоя болезнь привяжет его к твоему трупу, не позволяя вам обоим ни разойтись, ни вернуть гармонию. - Если тебе было так хорошо со мной, - продолжает он, звенящим от ярости и боли голосом. – Если нам было хорошо вместе, какого чёрта ты тогда решил, что можешь позволить себе трахаться с ним, Люшес? Какого, блять, чёрта? Твои зрачки расширяются, ты смотришь на него немного испуганно, а потом снова отворачиваешься. - Так ты видел… В любом случае, это было не то, что ты подумал. - Не то, что я подумал? То есть ты не делал ему минет? - Делал, но… - Засунь своё «но» себе в задницу, Люшес. Просто закрой свой рот, - он одевается, отталкивает тебя в сторону, а ты заходишься в истеричных всхлипах, цепляясь за его руки. Говорят, мужчины не плачут, что же… тогда ты не мужчина вовсе. Ты рыдаешь так, словно собираешься разжалобить целую толпу солдат, чьи ружья направлены тебе прямо в сердце. Ты не сможешь ему объяснить, почему ты сделал это тогда. Ему не понять. Он слишком долго закрывал глаза на вашу с Реем связь. Уже потеряв к нему интерес, ты почувствовал, что стальной крючок разодрал твоё нёбо и всё ещё удерживает рядом с одноклассником. Ты почувствовал, что за всё это время так и не научился говорить ему «нет». А потом случилось то, что случилось.

***

Сопротивляешься слабо, неуверенно, хотя можешь немного сильнее, не знаешь зачем. Вокруг пахнет пылью и сыростью, а ты стоишь перед Реем на коленях, широко открывая рот и упираясь в его бедра обеими руками. Он давит на затылок, заставляя тебя брать свой член глубже, и это неприятно. Совсем не так, как с Эйблом. Ты должен был попросить его остаться, а вместо этого ждал своей участи, вжавшись спиной в колонну. И Рей пришёл за тобой. А теперь серые стены и жесткий пол под коленями, чужой, невкусный, непривычный член во рту и попытки двигать тебя в нужном ему темпе, а ты не можешь так, и тебе кажется, что тебя вот-вот стошнит, а он только резче прижимает твою голову, заставляя сжиматься носом в жесткие тёмные волосы на лобке. Тебе хочется, чтобы это закончилось как можно скорее, но ласкать его, приближая оргазм, не можешь, потому что это не Эйб, а ты только ему даришь свои прикосновения, не требуя ничего взамен. - Ты собираешься работать или так и будешь упираться? – он хватает твои руки, поднимает наверх, сжимая запястья, не позволяя отталкиваться от его бёдер, продолжает размеренно входить в твой рот, толкаясь далеко и жестко, что ты физически не успеваешь расслабить горло, подавляя рвотные позывы, но его это твоё состояние на грани только раззадоривает, заставляя улыбаться. Когда тебе начинает казаться, что ты вот-вот задохнёшься, он наконец-то кончается, выпуская тебя. Ты падаешь на пол мешком с костями, кашляешь и не сразу можешь вдохнуть. Если бы ты знал, что потом будешь вспоминать это, давясь слезами, не стал бы и пытаться пропустить кислород в лёгкие. Но тогда ты боролся за жизнь. За жизнь и за возможность увидеть Эйбла.

***

Он ушел, а ты всё ещё давишься рыданиями, не можешь собрать себя, лежишь на полу, а на руках уже набухают тёмно-фиолетовые следы. Ты вообще легко получаешь новые синяки и ссадины, а избавиться от них не можешь очень долго. И это почти так же обидно, как не иметь возможности объяснить ему, почему получилось так, как получилось. Тебе хочется содрать со стен любимые обои и сжечь постельное бельё, подаренное на пять лет совместной жизни, в ванной, наполнить её пеплом совместно нажитого. Тебе хочется уйти, но ты не можешь, потому что тебя тошнит всё чаще, а иногда по утрам ты даже не можешь сам встать с постели. Ты зависишь от него, зависишь так сильно, что не можешь вдыхать полной грудью, когда его нет дома, на своих картинах рисуешь его, вкрашивая воздух в каждую деталь в его одежде, в черты лица, в предметы интерьера вокруг него. Это стало твоей привычкой, твоей отдушиной. Так получалось не думать ни о ком другом, ни о ком, кроме него, а тебе и не нужно было большего. Пока у вас всё было хорошо, ты не боялся умереть. А теперь боишься. Любого приступа, любого недомогания. Ты научился не вызывать скорую чуть что, не звонить ему на работу и не беспокоить соседку. Ты идёшь в ванную, включаешь воду потеплее и отмокаешь, пока паника ни пройдёт. В воде становится легче. Легче и проще, а тебе и не нужно большего. Поднимаешься на ноги, стягивая разорванную футболку через голову, в ванной почти всегда включен свет, и ты заходишь внутрь, улыбаясь своему отражению. Ты жалок. Жалок уже очень давно, так давно, что не сможешь найти начальную точку. Ты стягиваешь штаны и бельё, садишься в уютную полость, включаешь горячую воду и затыкаешь слив пробкой. Раньше ты оставлял дверь открытой, чтобы видеть, если Эйб появится в коридоре. Сейчас нет. Слишком многое изменилось за это время, время, которое вы испортили друг другу. Ты закрываешь глаза и вспоминаешь, как оказался в ванной в первый раз, постепенно сползая всё ниже и ниже в воду.

***

- Я не сделаю тебе больно, - говорит он и тянет твою футболку, но ты хватаешься за край ткани, не позволяя себя раздеть. - Тебе не понравится то, что ты увидишь, - говоришь ты. – Я сам могу. Может уйдёшь? - Я не оставлю тебя в таком состоянии. Ты снова поворачиваешься к ванной, полной тёплой воды, хочется оказаться в ней. Почему-то нестерпимо, но на теле всё ещё горят чужие прикосновения, испепеляют тебя, заставляют дрожать и отталкивать заботливые руки Эйбла, руки, ни разу не причинившие тебе боли. Ты закрываешь глаза, пытаешься сам задрать футболку, но получается сделать это только до половины, а потом снова резко одёргиваешь вниз, отшатываясь назад. - Не могу. Я не могу. Не могу. Слышишь? Не могу. Он вздыхает тяжело, сдвигает брови, обнимая тебя, фиксирует, не позволяя отодвинуться, ждёт, пока перестанешь вырываться, и прижимает к себе, легко поднимая на руки и опуская в воду прямо в одежде. Ты барахтаешься, вскрикиваешь что-то, но он опускает тебя, не разжимая рук. Твоя одежды намокает моментально. Его футболка тоже. Ты цепляешься за него, как котёнок, которого пытаются утопить. Он держит тебя крепко, как единственную свою драгоценность. - Всё хорошо, - говорит он. – Всё уже хорошо. Тебе не стоит бояться.

***

Ты вздрагиваешь и кричишь, когда холодные руки дёргают тебя, вынимая твою голову из-под воды. Дёргают и удерживают на поверхности, как будто можно всерьёз утонуть в обычной ванной обычного дома. Пусть у вас она немного больше, чем полагается. - Всё хорошо, - повторяет Дыхание. – Всё уже хорошо. Тебе больше не стоит бояться.