Второй круг защиты

Никакого Трибунала не было, Инквизиция вообще тогда в наш город не приезжала. Меня передали Темным. С моего согласия, разумеется... А я согласилась, потому что знала, что мое согласие спасет Яну. Разумеется, я думала, что меня убьют. Оставила Лаврентию и Яне длинное письмо (всю ночь писала, даже пальцы, отвыкшие от ручки, болели), просила определенным образом скорректировать память моим родителям, сестре и бабушке. Просила Яну забрать из моей съемной квартиры двухмесячного котенка и встретиться с хозяйкой квартиры, и забрать оттуда же мои вещи, которыми она отныне может распоряжаться как ей вздумается. В общем, я написала что-то вроде завещания. В семь утра, после бессонной ночи дома за мной приехал наш шеф. Судя по его лицу, он тоже не спал. Разговаривать мне не хотелось совершенно, даже с ним. Легче бы все равно не стало. Я даже села на заднее сиденье, чтоб он не видел, как меня колотит. Не могу сказать, что я боялась смерти. Хотя может, и боялась, как значимого события в жизни — как боятся экзаменов, как волнуются перед первым свиданием, перед важной деловой встречей. Наверное, еще так же волнуются перед рождением ребенка или перед переездом в другой город или страну. Насчет последнего я не могла ничего точно сказать — детей у меня не было (и в свете последних событий — хорошо, что не было) и в другой город я тоже не переезжала. Умирать легко в юности, когда вся жизнь на пределе возможностей; легко, наверное, умирать и в старости — когда знаешь, что не зря прожил жизнь, и даже наслаждаясь ее угасанием. Мне было двадцать три — юность уже закончилась, но до настоящей эмоциональной зрелости мне было еще тоже далеко. Я не боялась — надеялась только, что моя смерть будет легкой и быстрой, впрочем, это было не главным. Сожаления, которых нет ни у подростков, ни у пожилых людей, у меня были. Я жалела своих близких, какая бы «мягкая» версия моей смерти им не была бы озвучена. Жалела, что за отпущенное мне время мало ездила по миру, хотя возможности у меня были. Но я ездила все больше помогать маме на дачу, только один раз побывала в Египте с семьей и один раз летала в Москву с Яной. И то, в Египте пирамид не видела, в Москве на Красной площади не побывала... Тогда мне казалось, что я еще успею, если вдруг захочу. Меня инициировали давно, в двенадцать лет. Обнаружил меня преподаватель школы, в которую я перевелась. Как я позже узнала, он никогда не работал в Ночном Дозоре, но будучи Светлым, поддерживал связь со своими. Он и сообщил Лаврентию обо мне. И у нас неожиданно появилась молодая «практикантка Янина Леонидовна», позже — моя наставница, еще позже — моя лучшая подруга. На работу в Ночной Дозор меня взяли два года назад, после окончания университета, хотя экзамен на свой четвертый уровень я выдержала сразу после школы, в восемнадцать. Тогда же я съехала от родителей, которым было бы слишком сложно все это объяснить, продолжай я жить с ними. Моя старшая сестра к тому времени уже вышла замуж и жила отдельно. С одной стороны, мне не хотелось оставлять немолодых уже отца и мать в компании только лабрадора Тони, но с другой стороны, даже при самых прекрасных отношениях с родителями выросшему человеку естественней и лучше для всех жить отдельно. Этим я себя и успокаивала. «Передача» меня была назначена на восемь утра следующего дня, в центре города, у метро «Речной вокзал». Как ни странно, я почти не запомнила этого момента. Рядом остановились две машины. Шеф что-то сказал мне, не поворачивая головы, и это было явно что-то важное — ободряющее, ласковое, хорошее... Только я до сих пор не могу вспомнить ни слова. Выслушав его и почему-то сказав «до свидания», я вышла из машины и пересела в соседнюю, точно так же — на заднее сиденье. Два метра, которые мне нужно было пройти, я преодолела абсолютно спокойно, несмотря на то, что сегодня одела любимые, но неудобные туфли. Они, конечно, не очень подходили к любимой юбке, любимой кофточке и любимой куртке, которые тогда тоже были на мне, и в другое время я бы так не оделась, но сейчас мне было наплевать. Я помню, как я захлопнула дверь машины, помню, как устроилась на заднем сиденье. В машине было тепло, и ноги без колготок мгновенно приклеились к кожаной обивке сиденья. Помню, как попыталась их отклеить, и все... наверное, тогда я и потеряла сознание. А может, заснула, все-таки не спала ночь. Очнулась я, когда меня попытались разбудить. Вспоминаются какие-то обрывки фраз, вроде «приехали», «вылезай» и «спящая красавица». Тот, кто был со мной в машине и позже меня будил, вспоминается мне тоже очень смутно. Уже впоследствии я поняла, кто это был. Сергей, точнее, «Серый», оборотень, водитель при Дневном Дозоре, в то утро приехавший за мной на личном автомобиле их руководителя Глеба. Идти я вполне могла. Мы поднялись на второй этаж. Серый что-то говорил мне, и даже пытался со мной заигрывать. Я не отвечала, вообще ничего не говорила, даже не очень осознавала, что происходит. Он меня куда-то усадил и удалился. Оглядевшись, я поняла что нахожусь в месте, больше всего напоминавшем холл санатория или гостиницы. Страшно зачесалась левая щиколотка, я сдвинула ремешок туфли, приподняла ногу и почесалась. Я до сих пор ясно помню ощущение кожаного ремешка и железной застежки туфли, слегка оцарапавшей мне палец... Откуда он появился, я не заметила, впрочем я вообще вокруг себя ничего не замечала. Зрение как будто сосредоточилось в одной точке — на подлокотнике кресла, на носке туфли, в ушах стоял странный гул и они были как будто заложены ватой, зато активизировались обоняние и осязание. Я даже смогла вспомнить название аромата, невидимым шлейфом оставшегося после проходившей здесь женщины - «Madly Kenzo». Не узнала бы, если бы мы на прошлой неделе с Яной не заходили в «Голден Парк», и нипочем бы не вспомнила, если бы не это внезапное выборочное обострение чувств. - Здравствуйте, Глеб, - меланхолично сказала я. - Я ожидала вас увидеть. Фраза получилась отличной, хотя я ее совсем не планировала. И тон верный. В общем, я сама себе удивилась. Впрочем, взгляда я на него не поднимала - вроде бы в моем положении незачем, да и черт знает, какой у меня сейчас взгляд... Он не ответил. Я не следила за его перемещениями, и только чуть скосила глаза, когда он спокойно взял меня за руку. Я почувствовала прикосновение чего-то холодного к запястью, а потом услышала щелкнувший замок застежки. Скосив глаза, я увидела тонкий деревянный браслет на руке, который вел себя все-таки не так, как положено обычному браслету — почуяв, что оказался на коже, браслет мгновенно сжался до размеров моего запястья и сейчас плотно обхватывал руку. Ну в общем-то, все понятно, я такие штуки видела, хоть и никогда не приходилось их примерить. Вероятно, это чтобы я не сопротивлялась. Хотя много от меня толку-то против Высшего... Тогда я и узнала, что умереть в физическом смысле мне не грозит. Мне предстоит умереть в другом смысле — моральном. Стать его игрушкой. Тогда я еще не поняла всего смысла его слов; честно говоря, я их вообще плохо слышала и воспринимала. Глеб увез меня из здания Дневного Дозора, потом мы ехали минут двадцать куда-то на восток, кажется, и после этого последнего путешествия я оказалась заточенной в клетке. Он собирался уехать обратно. И тогда я, увидев, как он садится в машину, внезапно очнулась. При этом я повела себя совсем не так, как обычно. Устроила форменную истерику, результатом которой стало перемещение котенка Бантика в этот же дом. На этом моменте воспоминаний я усмехнулась: Глеб еще долго относился ко мне как будто с легкой настороженностью, будучи уверенным в том, что я — легкомысленная и вздорная — в любую минуту могу сорваться и начать кидаться в стены всем, что попадется мне под руку. После отъезда Глеба меня нашла Татьяна Витальевна, где-то в районе, как я впоследствии узнала, кухни и холла. - Боже мой! - в ужасе воскликнула она. - Вставайте... Она попыталась меня поднять, и я не противилась ее рукам, так похожим на материнские. Она увела меня в ванную, умыла, хотя я по-прежнему задыхалась от рыданий, вытерла мне лицо полотенцем. - Кто вы? - наконец спросила я. Татьяна Витальевна была основным жильцом этого дома — экономкой, горничной, уборщицей, даже иногда оставалась здесь ночевать — до дома ей было пешком километра четыре. Работодатель за два часа до моего появления предупредил ее по выданному ей телефону, что в дом прибуду я. - Глеб Григорьевич сказал, что прибудет его подруга Юлия... и какое-то время будет здесь жить. Это ведь вы Юлия? Ну, девочка, будет... что же с вами такое... почему вы так плачете?...